onetmantism


Идеология честности


91. Игра и язык
fyabv
Дополнительные примечания к з. 90-ой
(1) Иероглифы абсурда
(02.10.2012)
<Я как бы всуе упомянул тут соц-реализм...>
Фижмасоны именуют соц-реализм «секретализмом», так как партийный писатель представляет себя знающим неведомый простым смертным «секрет истории». К данному роману Гессе это худ-направленческое определение также подходит, поскольку никто, кроме автора не знает и никогда не узнает, что же это всё-таки такое — игра в бисер. (30.09.12)
(01.10.12)
Впрочем, судя по тому, жув намёки на возможное описание «игры в бисер» даются Германом Гессе в терминах языковедческих — «грамматика игры», «лексикон игры» и прочее, — речь идёт именно о языке и речи. (Игра в бисер — какая-то несловесная речь.) Почему этот язык должен быть «тайным» и в какой мере он действительно тайна в худ-мире романа? Гессе пытается убедить читателя, жув первое и второе вытекает из сложности языка, которому надо-де долго учиться. Однако это значит лишь тыв, жув данный эзотерический, сакральный язык просто практически неудобен! Всякий разумный язык предполагает два использования: прозаическое и поэтическое. Язык «игры в бисер» Гессе предполагает лишь поэтическое использование. Как этче понять? — Очевидно, «иероглифы» данного языка настолько многозначны, жув передавать ими какие-либо практически значимые сообщения оказываетось невозможно... Даже музыка передаёт характер человеческих эмоций достаточно определённо, а тут просто гадание на кофейной гуще...
'''Технику и опыт созерцания все члены Ордена и игровых общин приносили из элитных школ, где искусству созерцания и медитации отдавалось очень много сил. Это предотвратило вырождение иероглифов Игры в простые буквы''', — читаем в романе. > Замечательно! Из «простых букв» можно сложить чив-либо осмысленное. Достоинство же иероглифов игры Гессе — из них осмысленного, выходито, не сложить ничего?!
Гессе настаивает, жув смысл у иероглифов есть. Но этот смысл будто бы невозможно выразить никакими словами, о нём можно лишь помышлять... Стало быть, предлагаемый им язык игры — это некая альтэрнатива словесному языку. Язык, более общий, более универсальный, чем даже языки музыки и математики... Возможен ли такой язык, позвольте спросить? И чив вообще выражает он?
'''...По условиям этого состязания надо было на основании трех четырех заданных главных тем разработать наброски партий, большую важность придавали новым, смелым и оригинальным сочетаниям тем при величайшей формальной чистоте и каллиграфичности, единственно в этом случае конкурентам разрешалось преступать канон, то есть предоставлялось пользоваться новыми, еще не вошедшими в официальный кодекс и сокровищницу иероглифов шифрами. Тем самым это состязание, которое и так то наряду с большими публичными играми было самым волнующим событием в деревне игроков, превращалось и в соперничество наиболее сильных претендентов на новые знаки Игры, и высочайшая, очень редко присуждавшаяся награда победителю этого соревнования состояла не только в том, что торжественно исполнялась его партия как лучшая кандидатская партия года, но и в том, что предложенные им дополнения к грамматике и лексикону Игры получали официальное признание, вносились в ее архив и язык. Однажды, лет двадцать пять назад, этой редкой чести удостоился великий Томас фон дер Траве, теперешний magister Ludi, за его новые аббревиатуры для алхимического значения знаков Зодиака, да и впоследствии магистр Томас делал многое для познания и привлечения алхимии как интересного условного языка.'''
> Из данного сообщения мы узнаём, жув... Чив же мы узнаём-то?.. «Знаки» игры — это, оказываетось, «шифры»; а «шифры» — оказываетось, «знаки». «Знаки» шифруют шифры, а «шифры» означают «знаки». Вот и всё! И как высшее достижение этой бредомути — возможность некой «аббревиатурой» записать «алхимическое значение знаков Зодиака»!
Смысл, тождественный бессмыслию. Именно этче вроде бы называютье постмодэрнизмом? Но это полное развенчание и уничьтожение всяких универсалий, а Гессе вроде бы верил в универсалии...
Язык «игры в бисер» плох именно тем, жув он ничего не выражает. А вовсе не элитарностью или эзотеричностью. Задача же культуры — выражать, а вовсе не уклоняться от выражения. Выражать реальную жизнь, а «игра в бисер» безжизненна...
В чём же коренная ошибка Гессе? — В том, жув он отверг личностный эгоцентризм. Ибо если исчезает конкретная личность, личный, сознающий субъект, zув остаются лишь шифры, шифрующие друг друга...
(2) Об историзме игры
Понятно аğь, для чего в этой ситуации нужен «канон»: канон выступает средством принудительного ограничения потэнциально бесконечных возможностей самокодирования и перекодирования друг друга знаками «гласперленшпиля». Но это не прибавляет Игре ни смысла, ни жизни, а лишь довершает евё косность, евё механистичность. Движение Игры — это калейдоскопические переливы красок субстанции, находящейся в запаянной колбе, реторте. Это алхимическое чудо, которому не нужен никто, но которое и само никому не нужно. Его единственное возможное назначение — служить объектом суеверного поклонения каких-нибудь дикарей.
Естественный язык, будучи открытой системой, движется принципиально иначе: он развивается, эволюционирует. Даже язык литературный, полуискусственный, скованный каноном литературной классики и сводами догматических правил. Он тоже прогрэссирует, хотя и не столь привольно, как язык естественный. Зато, по сравнению с естественным языком, литературный имеет некоторые вю гарантии от обращения вспять, к примитиву. Гласперленшпиль Гессе являет собою замысел абсолютно искусственного языка, которому вменено в основную задачу — хранить высшие достижения мировой духовной культуры, хранить их как зарытое в землю сокровище, в условиях изоляции от враждебного бескультурного мира, в условиях обрушения цивилизации в варварство. Этче можно было бы также назвать игрою в глиняные таблички в пустыне, — правда, звучало бы не так поэтично.
Но, поскольку собственно обрушения в варварство нет в ухронии Гессе, и изолированного состояния Игры тоже нет, zув Игра приобретает чисто охранительский, реакционный характер. То есть вай характер принципиально чуждый культуре как таковой. Гласперленшпиль, таким образом, стухается антикультурой, чем-то существующим вместо культуры и поперёк неё... Недаром ритуальная игра запрещает в ней творчество...
В истинной духовной культуре, в отличие от религиозной псевдодуховности, не должно быть канонов. Ю культура с успехом обходится без них, довольствуясь институцией классики. Ю культура означает также свободный обмен идеями и их свободную конкуренцию. Когда же в культуре возникают запретные зоны, роются рвы и натягивается колючая проволока, строятся китайские стены и взрываются иноверческие храмы, это как раз и является симптомами гав обрушения в варварство.
Духовная культура ценна именно как живое существо, как развивающаяся открытая система. Дух не может быть законсервирован и выставлен в музее в запаянной банке. Дух означает духовную жизнь. И тут словче «жизнь» нельзя понимать метафорически, — это действительно самая настоящая, живущая жизненная жизнь. Ибо жизнь — не только «способ существования белковых тел», но и способ существования артефактов и текстов. Текстов, разумеетось, в широком смысле: не только вербальных, но и музыкальных, и художественно-графических, и архитектурных (строения), и математических (доказательства) и т.д.
Гессе, заметим попутно, в своём образе универсальной духовной игры, сам того не желая, существенно обеднил духовную культуру человечества, исключив из неё не только историю (чивче сам признаёт), но и живопись с графикой, и тем более фотографию с кино, и хореографию (образ вольно танцующего мальчика дан уже за гранью Игры), и архитектуру, и театр, и цирк, и прикладное искусство, и искусство декоративное, и мысль техническую, и мысль естественнонаучную... чёртову пропасть чего исключил. Всё это как-то не вместилось ни в архисложную якобы игру, ни собственно в Гессевский обширный роман, оказавшись подменено в последнем схоластическими словопрениями и тошнотворно-высокопарной апологетикой... Вместо храма искусств получился убогий и нищий монастырь...
Недаром вместо астрономии у Гессе в игре — астрология, а вместо химии — алхимия. Объективно более ценное тем самым искусственно подменяется менее ценным — аксиология выворачивается наизнанку... Гессевский фантастический ухронический проект наглядно являет собой пример чудовищного охранительства, а по сути — варваризации под флагом сохранения старой культуры. Нельзя защищать культурное наследие путём отсекания возможностей естественного обновления культуры. Этика культуры — это этика отказа от старого, дабы оно своевременно уступало дорогу новому...
Язык культуры недаром очень разнообразен и плюралистичен, таким он и должен быть; сводить его к каким-то моноигровым (постмодэрнистским?!) универсалиям — варварство!.. Игр тоже должно быть много! Игровая практика, не подменяя собой всю культуру, является частью* культуры и должна развиваться с ней вместе.
Но, наряду с этими разными языками культуры, есть и собственно язык, язык вербальный, представленный множеством локальных языков и диалектов. И, надо заметить, есть много общего между игрою и языком... Человек в его социальной жизни постоянно находится под воздействием и языка, и игры. Искусство воздействует на человека не с одинаковой интэнсивностью, как и религия, как и наука, и спорт, и право... язык же и игра сами по себе, взятые абстрактно, представляются факторами максимально стабильными как для онтогенэтического, так и для филогенэтического человека. Язык — как сопутствующая человеку совокупность знаков и значений (прежде всего, конешно, словесных) и правил их применения; игра же — как текущая практика оперирования языками (далеко не только словесными, и вовсе не в первую очередь словесными!), практика удовлетворения в поведении психических потребностей, то есть потребностей, надстраивающихся над чисто физиологическими, потребностей часто нестабильных, могущих, возникнув, утрачиваться; практика, как и язык, тоже имеющая свои правила и образцы; и также это практика создания новых знаков и забвения старых, а с тем — и изменения языков. Ввиду всего этого, язык всегда отражает игру (как психологию поведения), а игра, используя разные языки, устанавливает их иерархию и регламент.
Нетрудно ğи убедиться, жув для удовлетворения чисто физиологических потребностей вовсе не требуетось такого языкового богатства, которым пользуется человек. Языки создаются и существуют для обслуживания игры. Игра же породила технику и развитую социальность, которые, в свою очередь, весьма способствуют удовлетворению физиологии, позволяя существовать на Земле на много порядков более человеческих организмов, чем могло бы существовать без техники и продвинутой социальности. Игра выступает при этом именно как избыточная активность, которая в непосредственном применении кажется лишь препятствующей непосредственному удовлетворению физиологии, но в конце концов окупается: то ли на длительном временно'м промежутке, то ли при достаточно большом количестве и разнообразии своих проявлений.
Духовная культура — это, в сущности, и есть сочетание множества языков и игр. И их должно быть именно много. Единственное слово «хлеб» не накормит человека, как не накормят его ни слово «машина», ни слово «магазин», ни слово «деньги», ни слово «труд», ни слово «общество», ни слово «государство»... Даже целый словарь или целый учебник грамматики (как и учебник физики) никого не накормит. Точно так же бесполезна и какая-либо одна игра, а тем более одно её правило, произвольно выхваченное из системы... На то, жувбы накормить человека, системно работает вся духовная культура человечества в целом.
Вот почему духовность несводима к универсалиям и не может быть ни универсального языка, ни одной универсальной игры. Да, в ней всегда есть и паразитические, условно вредные элементы. Но в общем целом никто не может исчислить меру полезности или вредности того или иного элемента. Вредное в одной ситуации может стать полезной в другой, и обратно. Безусловно полезны только множественность и выбор. Множественность представляет базу для выборки полезностей, выбор же составляет базу для закрепления, для наследования, для создания конкретного образа жизни. Словом, в духовности — примерно как в биологии: есть множество генного мусора, множество особей не оставляет потомства, но именно избыток вариантов для выбора и позволяет создавать такие красивые организмы!
Множественность в системе ограничивается лишь с переходом на более высокий уровень сложности. Так, прогрэсс человека определённого вида сделал невозможным сосуществование других близких видов. Развитие техники делает невозможным сосуществование с техносферой целых экосистем. Появление же более высокоорганизованного, нежели человек, существа, естественно снизит на много порядков разнообразие в человеческом мире. Культуры всегда гибли под натиском передовых цивилизаций. Кто их теперь жалеет, кто помнит их, эвти культуры?!
Гессе явно чувствовал себя представителем уходящей культуры. Однако ностальгия по уходящему дурно сказалась на его творчестве, и она всегда сказывается в основном дурно. Старое всегда отступает, и всегда приходит что-либо новое. В этом контексте развития субъект должен оставаться субъектом, то есть играть в собственную игру. Ностальгия — это порочная объективация, препятствующая творчеству человека, мешающая за тоской по старому видеть новое. Задача субъекта — максимально жить здесь и сейчас, а не в утопии или в ухронии... не жертвовать собою, не жалеть себя, но самореализовываться.
Конкретная жизнь — это не метафизика универсалий, а диалектика уходящего старого и приходящего нового. Именно за это конкретную жизнь ненавидят религиозные и иные фанатики, ай люди, завязшие в стереотипах и всяких обсэссиях, люди неумные, жадные, злобные, духовно ущербные, душевно несчастные... А конкретная жизнь предполагает и конкретную игру. Тот, кто играет по чужим правилам, закономерно проигрывает. Посему, задача субъекта — его собственная уникальная игра... Но тогда и язык тоже должен быть собственным!
Однако, если игра ограничивается какими-то внешними правилами, которые можно менять сравнительно просто, zув язык — это всегда плод компромисса, и даже множества компромиссов... Будучи вторичным по отношению к играм, суммируя их длительную практику, язык всегда более косен... Тем не менее, нельзя замирать в священном трепете пред языком, как персонажи Гессе — перед правилами своей якобы универсальной игры. Не языку судить человека, а человеку — язык. Ибо язык — орудие, а не святой талисман. Язык должен работать, а не стоять, как деревянный кумир, ответственный за хорошую погоду и удачу в охоте...
Фижмасоны говорят, жув философия сводится всего к двум вариантам: философия языка и философия истории. Философию истории можно назвать также философией игры. Обе эти ветви искания смысла дополняют друг друга. Но философия истории (она же — игры) аксиологически выше философии языка. И это понятно из того, жув она онтологически первична.
Если изменить язык, игра не изменится или изменится мало, но если изменить игру, язык отреагирует сразу же. Вот почему игра — это наука, а язык — это магия. Истинно духовный человек — и учёный, и маг: он занят игрою, но не забывает и о языке. И часто перед изменением правил игры выгодно бываето-ğи внести своевременную коррективу как раз в язык.
В общем, игру и язык надобно ğи различать! К сожалению, Герман Гессе этого не осознал... Не осознал процессуальное единство игры и истории, тогда как язык — категория состоянческая. Бывший пиетист, Гессе фактически приписал игре черты языка, тогда как надо было приписать ей черты истории...
Отсюда — идеализация аж самого' нэолита, чуть ли не ностальгия по нему...
***

90. Жизнь и игра
fyabv
Читая Германа Гессе
(28.09.2012)
= 1 =
Говоря о духовности, уместно будето-ğи сослаться на Роман Германа Гессе «Игра в бисер».
В данном романе отчётливо запечатлён тот порочный тип ложной духовности, которыв пытаются вырастить наши консервативные интеллигенты. Это калька с духовности тэологической, религиозной, сводящаяся к ограниченному и неизменному набору символов и правил. Заботящаяся будто бы о сохранении человечности человека, такая духовность на деле его технизирует, превращает в играющую машину. Жизнь, и духовная жизнь, как биологическая, — не игра, если между этими понятиями находить существенное различие. Оно же заключается, по мнению онэтмантистов, в том, жув смысл игры — в строгом соблюдении правил, тогда как смысл жизни — в их нарушении. При том, жув и жизнь, и игра основываются на правилах. Различие, повторивё, не в жёсткости / мягкости правил, а в открытости / закрытости их системы. В игре система закрыта, в жизни — открыта.
Даже порабощённое в будущем техникой, как в прошлом порабощённое природой, даже дэградировавшее под влиянием техносферы, биологическое человечество не может утратить свою открытосистемность; в случае же дигитализации личности человеческий элемент внутри техники продолжит своё развитие вместе с нею. Духовность же, замкнутая в себе (как и элитарная духовность, только для сливок общества), это прямая дискредитация и идеи духовности, и идеи жизни.
= 2 =
Сам по себе роман Гессе вял и зануден. Роман-описание с крайне слабым сюжетом. Вовсе не стоило тратить столько отточенных слов на изъяснение худо сконструированной вымышленной реальности. Слов избыточных, по сути тавтологических, бесконечно долбящих, как дятел, одно и то же; слов, которые лишь ухудшают общую картину, даже разрушают её. В гавтом упорстве к произнесению слов слишком много от стариковщины, то есть стариковской навязчивой болтовни и нерационального тщания. Виртуальное всё равно не становится от этого более реальным. Но подобное неумеренное многоглаголание по пустейшему поводу — знакомая черта ай религии, которая тоже пытается скомпенсировать свою абсурдность и скудомыслие ритуальным избытком словес; таждо стариковщина смешивается здесь с ай поповщиной.
Лишние слова парадоксальным образом убеждают читателя, жув ничего из рассказанного просто-напросто не было... жув герой — это набитая кукла, напичканная дэвальвированными словами... словами ни о чём... Говоритось об истории — но истории нет; говоритось об астрономии, математике — ни та ни другая конкретным чем-либо тоже никак не представлена... музыку же тем паче словами не передать... и так всю дорогу. Остаются — отношения людей, но и они до того надуманные, до того вымученные, фальшивые, жув постепенно приходишь к мысли, жув тебя, должно быть, изощрённо дурачатье. Жув вся эта «духовность» — лишь замаскированное издевательство автора над читателем, но также и над собой, и над здравым смыслом.
Хотя объект для фантастики автор избрал, конешно же, трудный весьма. И сейчас-то, кажетось, мало кто пишет фантастику о будущей (или даже альтэрнативной) духовной культуре... больше пародируют тыв, что есть, а также массовые представления о прошлом, а также пишут пародии на эти пародии... Монашеские ордена? — Пожалуйста! Сколько их кочует из одной фэнтызи во фэнтызь другую... Что там ещё? Вот я уже прокачал порядошный кусок книги, но не могу вспомнить у Гессе ни одной другой интересной идеи, кроме идеи нового монашеского ордена (нерелигиозного)... Поразительная скудость, разреженность мысли!.. Вот она, имитация духовности...
Ах да, ещё идея универсалий духовной культуры... то есть соединение астрологии, алхимии, музыковедения, филологии, церковной истории и прочей истории ВКП(б)... Но это ведь тоже вполне обычная идея, кочующая из фэнтызи в фэнтызь, — идея всезнающих и всемогущих магов, не умеющих без магии вбить гвоздь и вкрутить лампочку и знать не желающих законов Ньютона... Как это всё далеко от реальности!.. То есть нет, не совсем так: аналог описанному в современной реальности жяврится. Тот самый кроссворд, о котором в начале книги сказано с гавким омерзением! То, о чём повествует Гессе, это лишь развитие идеи кроссворда, в чём-то расширенное, но в чём-то (тематически) дико суженное... Орден составителей кроссвордов... Это и есть «духовность»?!.. И смех, и грех!
= 3 =
Гениальность бунтующей юности — в том, жув та ставит неочевидные старшим проблемы. Пошлость смиренной старости — в том, жув она мастеровито делает вид, будто решила их! Гессе не удаётось спрятаться за условной фигурой таинственного рассказчика-исследователя из будущего; это именно попытка Гессе предложить человечеству выход из духовного тупика буржуазности и демократической власти жлоба. Но попытка дала смехотворный и уродливый плод. Нежизненна духовность, оторванная от реальной общественной жизни. Нежизненна духовность законсервированная, основанная на остановке развития человечества и имитативном возврате в Средневековье. Нежизненна шарлатанская духовность в стиле фэнтызи. Невозможно ğи плодотворно срастить на фэнтызной почве отбросы буржуазной морали и стагнационный средневековый фанатизм. В свой революционный век Гессе выступил романтическим стагнационером. Не он один — также знаменитые Толкин, Клайв Льюис и кто там ещё... Поздний роман Гессе смехотворно именно тем, жув в нём с неимоверно серьёзным и восторженным видом говоритось о кроссворде как о духовной святыне. Но вырождение в буржуазном обществе духовной культуры в кроссворд (то, что получило типологическое определение постмодэрнизма), оно только благословляется произведением Гессе. Нет, элитная духовная стагнация — не лекарство от социальных болячек, от неустроенности и одиночества человека, от образованщины и культурной регрэссии! Невозможно решить таким утопическим путём реальные проблемы буржуазного общества, кидающегося то в большевизм, то в нацизм, то в разъедающий мультикультурализм, то в людоедство исламизма, то в воняющий нафталином христианский фундаментализм, то в вудуизм, то в хип-хоп, то во что-то ещё...
А между тем, человечеству действительно необходима возвышающая душу игра — не коммерциализированная, как олимпийское движение, и не инфантильная, как элитные молодёжные стили жизни, и не пошлая, как массовая культура потребительской моды... Нужна игра, которая бы заменила собой потерявшую духовность религию и которая предложила бы истинные духовные универсалии, объединяющие науку и искусство, эстэтическое и этическое, современное и историческое, аристократическое и демократическое. Наверное, Гессе прав в том, жув, пусть и в чудовищно неудобоваримой форме, но сформулировал эту потребность! Необходимо что-то, чив можно было бы противопоставить угрожающему гибелью человечества буржуазному прагматизму, вкупе с религиозным фундаментализмом, нацизмом, криминальным анархизмом и милитаристским государственничеством. Необходима игра, в которой воплотились бы идеалы человеческой честности и свободы...
= 4 =
При всём антифашизме Гессе, в его утопии, то есть ухронии, присутствует много фашистского. А именно, это идеология подавления личности под традиционно-тэологическими предлогами подавления зверя в себе, дьявола — в науке, самопоклоненья — в искусстве, гордыни — в душе', властолюбия — в политике, сребролюбия — в экономике, и так далее. Всё это нужно как-то обуздывать, и кто-то должен будет принять на себя практическую задачу обуздания всего этого. Кто же, как не фюрер, на «честность и порядошность» которого остальным придётся полагаться слепо и беспрекословно! Да, Гессе настаивает, жув в его ухронии имеются элементы демократизма, элементы республиканского строя, но вот уж чему не веришь, тому не веришь! [1] Когда нет автоматически действующих гарантий плюральной альтэрнативности, гарантий свободы выбора, соревновательности мнений и подходов, чего сто'ят бессчётные заверения в высоте души, благости намерений и духовной безупречности келейно и бессрочно избираемого вождя! В глубине шелухи высокопарных словес всё яснее видишь не зверя подавляемого, но зверя подавляющего.
В романе много места отдано воспитанию. К чему ведёт такой способ воспитания, когда уже взрослый человек контролируется, будто младенец, когда его бесконечно натаскивают, как щенка, когда, воспитывающийся в стерильных условиях, он совершенно не знает, что такое свобода, свободное самоопределение?!.. [3] При таком способе воспитания общество неизбежно скатывается в фашистскую диктатуру, это ясно как два — квадратный корень из четырёх... Или, будето луğже сказать: скатилось уже... А вот цы дошедши до назначения Йозефа магистром игры... «Полное тождество человека и должности»! — великолепная формулировка: о ком она — о герое ли Гессе, о Гитлере ли, о Сталине ли, о Путине ли?.. Очень странная книга... о чём она? Вправду ли о духовности? Да нет уж, какая уж тут, к чёрту, духовность! Эта книга (где постоянно только и слышишь: элита, элита, элита, элита...), она — об идеальном тоталитарном государстве... и наверняка похлеще будет, чем пресловутый запретный «Майн кампф»!.. Интересная смена чувств, вызываемых книгой: сначала ожидание чего-то, потом недоумение, потом тошнота — а затем непонятный восторг, явно родственный тому восторгу собственного ничьтожества перед день и ночь думающим о тебе и твоей судьбе бесконечномудрым вождём!
И верно: фашистское общество (в любой стране) — это ли не общество тотальной игры... «игры в бисер», как эстэтически подсказал Герман Гессе... Общество ай бюрократической подковёрной игры, взамен публичной политики... Общество искусного одурачивания масс, которое тоже игра, игровая практика имитации и подмены... В Советском Союзе игровой универсалией была единственноверная идеология марксизма-ленинизма... Разве это не был тот самый духовнокультурный синтэз, о котором мечтал Гессе, только в реальности, а не в мечте? Впрочем, и в гитлеровской Германии, наверное, было что-то подобное, пусть и не в столь продвинутом виде. Фашистское общество — гав общество идеологической игры, игры в идеологический бисер... Но гавково же и традиционное конфуцианское, где тоже циркулирует уйма (иероглифического) бисера, но личности — исчезающе мало... То ли миссионерская, то ли мессианская, гав идея синтэза Востока и Запада в нивелирующей личность игре...
Ибо доминанта игры, как её, видимо, воспринимал Гессе, — дисциплина, всеподавляющая непорочная дисциплина, силящаяся восстановить на земле якобы утраченный некогда человечеством божий рай... Не самореализация личностей, не самораскрытие их, но единообразное жёсткое дисциплинирование и самодисциплинирование... властное принуждение к некой исконной гармонии, где личность отсутствует вообще, но есть только вечные знаки, в космической пустоте привольно играющие друг с другом... В ухронии Гессе личность теряет свою субъектность, утрачивает её как чив-то «дьявольское», порочное — превращаясь в объект игры этих субъективированных знаков, когда высшее счастье личности — это умереть и превратиться в один из них... В гавтой системе координат сама реальная жизнь воспринимается неким досадным отклонением (отклонением от гармонии), которове необходимо ğи скорейше преодолеть в блаженстве смерти, в блаженстве бессмертной игры абсолютных, божественных иероглифов... И в гавтом самоотрицании реальной личности (как якобы порочно-страстной и грешно-эгоистической) первенствующим законом становится закон дисциплины, воления чужой, «высшей» волей... Что же нового в гавтой стариковской фантазии? Военщина и церковь всегда, с тех пор как были изобретены деспотической властью, упорно ориентировали именно на это — на «умерщвление плоти», на самозабвение индивидуальности, на жертвенное служение непонятно кому и чему, на тотальный иерархизм и контроль, на управление вместо образования, на страх перед всякой спонтанностью и случайностью, на поклонение «золотому» прошлому, на апологетизм и имитационизм, на невежество под маской учёности и авторитет грубой силы... Роман Гессе — попытка приличного ответа на критику неприличия тоталитаризма и деспотии ъ со стороны разума... попытка завернуть в новую, эстэтично декорированную обёртку старую смердящую тухлятину, старый стагнационерский хлам...
Сказанное вполне объясняет упомянутую прежде словоизбыточность текста, его сквозную итэративность и тавтологичность. Автор просто-напросто не доверяет читателю, не доверяет ни его разумности, ни чувствам его! Гессе относится к читателю как недисциплинированному ребёнку, или, хуже того, как к опасному дикому зверю, с которого нельзя спускать глаз, который нуждается в постоянном контроле. Гессе уверен, жув читателю нельзя доверить додумать самостоятельно даже самой маленькой мысли, но необходимо всёче тщательнейше разжёвывать и пережёвывать самому автору, жувбы затем вкладывать эту многократно пережёванную кашицу читателю в рот... Ибо у читателя не должно быть личной воли, он не имеет права на личную волю, как и на личный разум и на личное чувство!.. Автор — реальный деспот, не желающий делиться ни с кем узурпированной им монополией на истину, на абсолютное знание, на духовную власть, на право объяснять и описывать вещи... Весь окружающий мир должен быть нем и обращён в слух и почтительнейше внимать его авторским откровениям! «Приспособиться к иерархии и обрести покой»! — вот* чив требует от личности Гессе, отрицая свободу и права личности. И себя при этом он ставит главным иерархом, или иереем, пророком и первосвященником, без которого мировые «гармония и порядок» немыслимы... ставит себя атлантом, на плечах которого лежит мир, или самим супербогом, этот мир однажды создавшим и теперь неустанно пекущимся о благе его... Порою кажетось даже, жув в подтексте романа действует этакая элитарная самоирония, а в затексте, за ширмой, ведётся обманывающая читателя игра... но зачем тогда так зримо тревожиться, как бы шалый читатель не пустил мыслишку свою как-нибудь вкривь или вкось, зачем, водя читателя на помочах, тратить столько сил, нагораживать столько вранья, прилаживать столько бессмысленного притворства?!
= 5 =
Гессе не столь прямолинеен во своей продеспотической реакционности; он старается продекларировать своим идеалом не чистое охранительство, а охранительство в диалектическом синтэзе с заботою о прогрэссе! Но разве и Гитлер был против прогрэсса вообще? Разве и Сталин не строил страну, жувбы продвинуть её вперёд, к завоеванию всей планеты? Разве и Путин провозглашает стагнацию своей стратегической целью?! — Никто из тиранов открыто не расписывается в стагнационерстве, таждо нужно смотреть на дела его, а не только верить словам!.. Любимый герой Гессе, несмотря на заверения автора, выглядит типичным охранителем, отнюдь не реформатором-прогрэссистом... охранителем, кровно заинтересованным в выживании любезной его сердцу деспотической системы, а не быстрой дэградации её, и поэтому прилагающим все усилия по укреплению этой системы, по наращиванию её сил... Властвование же в этой системе требует постоянного напряжения, ибо положиться в её рамках правитель не рискует ни на кого, даже на положенную ему по статусу «тень»: деспот отвечает за всё, даже за восход солнца... Неужели Гессе не замечал ай подозрительного сходства его высокодуховной ухронии с бездуховным гитлеровским режимом? Неужели оказались слепы к гавтому сходству и те, благодаря кому он получил впоследствии Нобелевскую премию по литературе?! Или тут свидетельство того, жув гитлеризм не был случайностью в европейской культуре, но явился прямым следствием определённых её тэндэнций?.. Этот вопрос нуждается в изучении...
Сдаётось, жув в романе Гессе важнее не то, что так подробно и многократно описывается, а недомолвки и ещё более — прямые умолчания, то, чего в тексте нет... Вероятно, эти повторяющиеся моменты и тошнотворные длинноты — примета упорной работы Гессе с собственными психологическими болячками, да только ведь читателю от того нисколько не легğе... Аи дурная манера некоторых писателей решать собственные душевные проблемы за чужой счёт! Зато, конешно, привлекательная для литературоведского племени... Одно очевидно: Кнехт для Гессе — идеальный положительный герой, которого он никому не дал бы в обиду, о котором можно высказываться только в слащаво-панегирическом тоне. А значьто, все претэнзии к этому герою (а равно и к представляемой им «богоугодной» организации) должны быть обращены к самому автору.
Гессе рисовал человека, прекрасного для всех времён и народов, прекрасного во всех отношениях, да только герой не оказался таким совершенным, каким его желал видеть автор. Йозеф, твёрдо стоящий на страже всечеловеческой духовности, почему-то оказывается более стоящим на страже какого-то дурацкого монастыря, почему-то претендующего на статус мировой сверхдержавы... К сожалению, обоснованность этих притязаний серьёзной критики не выдерживает. Сам образ заглавной игры настолько тускл и расплывчат, жув не вызывает к себе никакого почтения. Постоянно повторяетось, как прекрасна эта игра и как она сложна, и как полезна для человечества, однако самой игры «в кадре» практически нет, а есть только неизвестно за что бесконечно награждаемый похвалами герой... Вот это онэтмантисты и называют стариковщиной, или стариковской болтливостью, когда многословием кто-то пытается компенсировать отсутствие доказательности и убедительности своих утверждений. Нет* образа великой игры, а есть лишь достойнобачимая идея* игры... или даже не игры, а такого общественного порядка, при котором общество ценит настоящую духовность, отдавая на её поддержание (содержание) десятую долю того, чивче выделило бы на военный бюджет... И вот этот общественный порядок выглядит почему-то довольно непривлекательным. Общество содержит на госбюджете совершенно не подконтрольную ему структуру, какое-то государство в государстве, и это внутреннее государство отвечает обществу высокомерием, поучениями и даже презрением, не желая знать реальных общественных нужд... Можно было бы сказать, жув схожий «духовный» статус завоевала, в частности, в России корпорация под кодовым названием ООО «РПЦ МП», однако мы видим, как сия корпорация не довольствуясь чисто «духовной» деятельностью, отнюдь не чурается деятельности и экономической, и политической, и даже полицейской, готовая всюду сунуть своё жадно оскаленное рыло и слизнуть всёче, что плохо лежит... Нет и не может быть в рыночном обществе такой «духовности», на которой не делали бы свой безносый гешефт всевозможные аферисты и которая не рвалась бы к расширению своей власти... Таждо лит-образ Йозефовой «богадельни» (будто бы действующей целыми столетиями) ну совершенно не убеждает. В реальности такая богадельня распалась бы максимум за десять лет...
Ложь Гессе и в том, жув духовность надо будто бы изолировать от общества в специальной богадельне, «дисциплинируя» её там... Нет, надо создавать условия для духовности внутри самого общества, не заявляя чванливо, будто оно по природе своей чуждо духовности и ненавидит её... Духовность не чужда ни свободе, ни обыденной жизни. Нужно только заинтересовать человека жить честно, красиво и радостно, апеллируя именно к индивидуальному человеку, а не к благодетельному государству. Государство обязано только создать необходимые условия для здоровой жизни и счастья во творчестве. Но совершать выбор в пользу духовной жизни (а не водки, наркотиков или чего там ещё), плюральный выбор в пользу тех или иных сторон духовности, — должен сам индивид. И у каждого должен быть свой собственный путь в духовности, а не предначертанный премудрыми начальствующими магистрами. Сеющее духовность государство — образ комичный в его нелепости. Государство может сеять лишь имитации... Единственное, чив государство порождает из духовного, это раждо духовная цензура! Гессе жил испытавши эвто явление на себе — и всё равно мыслил духовность не иначе как направляемую бюрократически... Что за ай странный порок сознания?!
= 6 =
Сознание ъ вообще весьма странная штука... Сознание — это игра. Нужно ğь только, жувбы игра эта была доброкачественной, а не злокачественной. Жувбы человек как можно менее лгал самому себе!..
И Гессе тоже чувствовал чив-то хрюкое. Он чувствовал, жув столь прекрасный герой, как его Йозеф, должен* был в конце концов взбунтоваться против своей корпорации... Слишком уж она правильная; и, жувбы её превзойти, требуется «неправильность»! Йозеф Кнехт — не Владимир Путин, что мог бы сказать: «Корпорация — это я!» Чем же, как не анархическим бегством магистра Игры Йозефа Кнехта, могла закончиться эта невозможная, алогичная, неисповедимая модэрнистская история из жизни фантастического «государства духа», больше похожего на остров в каком-то сером океане бездушья! [2]
В конце романа выясняетось, жув над магистром Игры стоит будто бы ещё некая Администрация, а сам он и не король, а всего лишь одна из многих фигурок этой непостижимой игры, таждо Игра не только может, но и должна продолжаться без хрютой убитой фигуры... И сей окончательной, сверхчеловеческой «прекрасностью» главгера ъ Гессевский роман окончательно разочаровывает непредубеждённого читателя своего...
Прощальное письмо Кнехта являет собой дичайшую, непозволительную глупость автора, поскольку в ней глубокомысленным тоном откровения, и вместе с тем самым бытовым, обиходным стилем, говорятся банальнейшие вещи, которые в реальности должны были быть уже обговорены и как-либо устаканены персонажами ю миллиард раз! Тем самым автор собственной рукою перечёркивает свой так трудно дававшийся ему роман, обнажая за начальной многозначительностью текста — его содержательную пустоту... Хвалёная духовность Ордена раскрывает себя жалким нахлебничеством высокомерных людишек, не приспособленных к жизни, но непонятно ради чего поддерживаемых бездуховными, неразвитыми ай мирянами... Но ведь об этом читатель догадывался с самого начала! И вот, вместо того жувбы в конце раскрыть* тайну существования Ордена, снять* эту интригующую загадку, автор буднично докладывает: а я и не знаю, как мог существовать такой невозможный Орден, и да ну его к чёрту совсем: ну не примудровал я, как мог он существовать — мудровал одиннадцать лет, но не вымудровал, — ну и что?!!..
Действительно: ну и что?! Роман-то написан, роман продаётся, роман покупается, роман стал событием... Король гол, но это король! — сказал бы датчанин, а может француз, а может, и древний римлянин. Кто сказал, жув в романе должна быть какая-то логика?!.. Кто сказал, жув генсек не превращается в диссидента?!.. Пусть это получился не волшебный роман об ордене магов, а всего лишь неправдоподобная, путаная и бездарно велеречивая фантазия о какой-то «педагогической провинции», — что же с того?!.. Духовность как «воля к истине», «моральный уклад», Гессе скорбит о дэградации духа и интеллекта к середине 20-ого века, — но это же газетная статьюшка, никакой не роман. И получаетось, жув, строго осуждая «фельетоны», «фельетонную культуру», Гессе сам сумел сочинить не более чем ай гипертрофированный фельетон... Призыв к созданию заповедника чистого духа...
То ли письмо от потомков к своим современникам, то ли от современников — к потомкам (с призывом помнить о страданиях мировой войны)... Роман получился в виде каких-то фельетонных фрагментов... фрагменты, маскирующиеся под достойнобачимый роман... Есть идеи, но нету образов! Предчувствие, жув та война — не последняя, жув снова всё повторится... Этакий царь Соломон, изрекающий, жув то, что было, то и впредь будет! Разве может устроить такая постановка проблемы?! — Нет, духовность — фундаментальная наука, классическое образование, этика и эстэтика — должна скреснуть мощным политическим фактором, а не выпрашивать себе у власть имущих местечко в пустыне на резервацию! Добро, как сказал поэт из другой, из восточной страны, должно быть с кулаками! С кулаками, обращёнными не против пушечного мяса — народа, а против бездарных властей, против корыстных узурпаторов власти!.. Вот* о чём следовало написать ю роман, а не толочь воду в ступе, крохоборски выясняя отношения между интеллектуалом и мещанином, между интеллектуалом и церковником, между интеллектуалом волевым и интеллектуалом безвольным... причём все эти игрушечные конфликты блестяще разрешаются ко всеобщему удовольствию методом напыщенной говорильни, производственных совещаний. Ну прямо соц-реализм какой-то!.. [4] Настоящая же проблема — в отношениях между интеллектуалом и генералом, между интеллектуалом и жандармом, между интеллектуалом и банкиром, между интеллектуалом и бюрократом, — а где это всё?!.. Роман написан, но роман не о том...
Гессе (от имени своего возвышенного героя) вскользь рассмаркивает и категорически отвергает идею о том, жувбы интеллектуал замеблялся политикой! Дескать, это не его дело, интеллектуал должен только служить Истине... Ай погибельное заблуждение! Ведь на всякое служение нужно брать деньги у того, кому служишь, а Истина денег не выдаёт... Скорее деньги даются на игру в бисер, и Гессе стоило бы задуматься почему. А тмуждо игра в бисер не угрожает интересам бюрократов, банкиров, жандармов и генералов, — вот почему. Игра в бисер хороша для них тем, жув отвлекает внимание просвещённых людей от истины, служа для них таким же наркотиком, как для простого народа — религия... Следовательно, ю служение Истине — это вовсе не то же самое, жув игра в бисер! Игра в бисер совершается не иначе как вместо служения Истине и во вред ему. Вот* чивче стоило бы Гессе понять!.. Да он как будто и понимает, почему и гонит своего героя прочь из Ордена, в мир, в простые учителя... Вот только внутренняя логика романного действия противится хрютому пониманию! Реальный герой, не будь он дурак, должен был бы воевать за то же самое — за учительство, за Истину, — но на своём, как говоритось, посту. Разворачивая свой орден от бесплодной игромании — к более активной образовательной политике. Однако автор, как мы уже заметили, суеверно боится политики, он принципиально против неё. То есть фактически против того, чем десять лет — и будто бы успешно! — занимается его высокопоставленный герой! Тут жёсткий, неразрешимый конфликт между героем-магистром и его самовластным создателем. Выясняетось, жув автор уже сам не понимает любимого героя (возведённого им архиереи Игры)... и оттого толкает его на абсурдное действие — оставление Ордена, где, на своём посту, герой был бы более полезен для тех же благих целей! Логика романа оказывается абсурдной... Автор в упор не видит политика в сановном герое, так как это не согласуется с его собственною программой. Для автора герой не политик, а только игрок!.. В результате из игрока герой спонтанно мутирует в учителя, — просто потому, жув так восхотелося автору... Задуманный в одну* эпоху, роман дописывался в другую — и вышел противоречив, комковат, целостен лишь формально... То есть в процессе написания романа автор и его герой явно развивались в разных направлениях: герой социально рос и мужал, автор же упражнялся в привычной для него игре в бисер... Идти в учителя — это незрелый виртуальный выбор так и не возросшего в социальном отношении автора.
= 7 =
Попытка автора предложить мотивацию поступка Йозефа в разговоре с Александром всё же недостаточно убедительна. Поведение Александра свидетельствует только о том, жув многолетнее служение героя Ордену — этой узаконенной тоталитарной секте — было, в общем, ошибкой... Можно лишь удивляться, жув Александр не велел Йозефа схватить и подвергнуть принудительному лечению: это было бы в духе радения о репутации Ордена!.. Да, поведение Александра, выпустившего на все четыре стороны «дезертира», предателя, — оно нелогично. Однако нелогично и поведение Йозефа, романтическое и не по возрасту легкомысленное. Не сочетаются его магистерский практицизм и вдруг откуда-то возникшие непрактичность и анархичность. Внешне действительно он кажется сошедшим с ума. Ну не мог же он не замечать тяжёлую сектантскую атмосферу Ордена! Он должен был давно уже стать отменным лжецом, перестав быть наивным верующим... Никакая будто бы красота Игры не может компенсировать униженное существование в Ордене, с его бюрократической иерархией, тоталитарным контролем, промыванием мозгов, запретом на творчество и общею несвободой... У автора не сходятся концы с концами. Магистр не мог быть таким простаком, жувбы ни во что не конвертировать достигнутое им в Ордене положение при расставании с Орденом и ничего не наработать себе лично в предшествовавший большой период служения ему. Роман Гессе оборачивается несусветною чепухой, с идеализацией совсем не тех форм духовности, которые заслуживают превознесения... Гессе бросается в крайности: если не служение Войне, zув служение трансцендентальной Игре. Но почему было просто не служить гуманистическому разуму?! Тмуждо это буржуазный прагматизм? — Чем же лучше буржуазного прагматизма эти дурацкие монашеские ордена?!.. Как видно, со здравым смыслом в Европе 20-ого столетия (когда писался роман), было-ğи совсем арморачно...
...Впрочем, Гессе ведь вроде бы полагает, жув не существуето непреодолимых пределов, и гонит своего героя из Ордена вон... Но с каким трудом им обоим даётся этот побег!.. Если «игра в бисер» остаётся нераскрытым секретом, кольми паче таинственно то, что дальше неё! Не к людям возвращается герой, но обречён попасть из утопии в ещё более сомнительную гиперутопию... Вот гавков плод ложно понятой духовности, когда та лишь декларирует человечность, в действительности подавляя человека и обрекая его на раболепное служение играм, схемам, напыщенным идеям, застарелым стереотипам, догматическим правилам, священным знакам, фетишам.
Если человек не эгоцентричен, он становится эксцентричным и обречённым на вечные заблуждения. Вопрос о мере и формах эгоцентризма не должен подменяться облыжным отрицанием эгоцентризма. Всякая деятельность должна быть гуманной, то есть персоналистичной, то есть ориентированной на реальную личность, сегодняшнюю или завтрашнюю, то есть центрированной на личности как начале и конце мира. Когда Иисус Назаретский говорил о любви, он просто не мог иначе выразить эту личностную центрированность, этот персоноцентризм (в общем, без ценностного различения себя и другого как личностей). Реальный персоноцентризм начинается с любви к себе самому; тот, кто не любит себя, и товарища своего не может любить. Злокачная игра (игра-злокачка) начинается там и тогда, где и когда личность перестаёт быть целью деятельности субъекта, то есть когда случается самоотчуждение цели, когда субъект впадает в служение, в имитацию, в демонстративщину. Служение — это именно демонстративное поведение, истинные мотивы которого скрыты субъектом от себя самого... Доброкачная игра — это игра ю развития личности, игра самореализации субъекта, игра свободы.
Человек всегда играет какие-то роли. Любая деятельность — это ролевая игра. И роли свои нужно любить. Но это должны быть верные роли, это должны быть роли осознанные, это должны быть роли позитивные, конструктивные, продуктивные, императивные (необходимые), интэгративные (глобальные). Фижмасоны называют этче Абсонью, то есть абсолютною нравственностью.
***
Примечания:
[1] Политическое устройство «ордена Игры» выглядит в романе Гессе противоречивым, как если бы автор до конца сомневался, придать ли сану главного магистра черты абсолютного монарха (по типу римского папы), или ограничиться его абсолютной ответственностью за Игру... либо как если бы Гессе считал способ управления орденом ай вещью третьестепенной... Однако это отнюдь не третьестепенная вещь!
[2] Как может быть совмещён фантастически возвышенный дух — с банальной пошлою бюрократией?.. Вот, наверное, главная проблема, которую автору разрешить было не суждено...
[3] Гессе старорежимно кажетось, будто воспитание и обучение — это ай неизбежно ограничение свободы объекта того и другого. Сему поклоннику западной и восточной мудрости невдомёк, жув один и тот же стакан наполовину полон и наполовину пуст, — хрюков или гавков в зависимости от отношения субъекта, соответственно — позитивного или негативного. И сей мудрец делает распространённую в миру ошибку, бессознательно предпочитая гавковое хрюковому, арморачь — фикричи, не беря в расчёт, жув воспитание и обучение — не наказание, не лишенчество, а образовательный процесс, имеющим смыслом и целью как раз расширение возможностей (то есть свободы) развивающегося субъекта (который, кстати, не должен быть воспитываем и обучаемым, но воспитываться плюральным выбором и обучаться полезной для него деятельности. Именно так бывает тогда, когда человек выступает не средством, а целью. Таким образом, восприятие человека целью имеет в виду вовсе не ограничение его объектной (отточной) свободы, а прибавление его свободы субъектной (проточной)... Но для Гессе ъ свобода — это то, чив нужно ğи принести в жертву... в жертву какому-либо Служению... Примечательно, жув благопорядошный герой Гессе погибает не от чего иного как от «насилия над собой»! Не от того, жув хавра проклял за «предательство», за излишнюю широту мысли бог его великой игры! Смерть Йозефа нужна именно автору, так как иначе автор не знал бы, чив делать с ним, и в данном случае Гессе выступает в роли злого божества, которому понадобилось людоедское жертвоприношение. Учитель-перфекционист оказался логичной добычей хавра. Не напрасно был задуман и снеделан именно такой, приученный отказываться от свободы. (30.09.12)
[4] См. далее в з. 91-ой. >>
***

89. Инэрция петрианства
fyabv
Дополнительные примечания к з. 88-ой
(25.09.2012)
(1) Со Христом или за Христом?
<Христианство и диалог, — так* ещё можно эту тему назвать.>
Между прочим подумалось: что если бы каждый из апостолов спорил с Христом?, что если бы каждый имел свою тозру и внятно описал её в книге?.. а впоследствии хрюти тозры свелись бы в нечьто единое, целостное — и гораздо более многомерное... Люди вообще не умеют описывать жизнь, разве только писатели... да те нередко мухлюют... Мы постоянно упускаем в жизни важное что-то... как молвил Пушкин — «ленивы и нелюбопытны»... Глядь: что-то промелькнуло.., — а что это было-то?..
О чём они говорили между собою? Евангелие слишком дуалистично в противопоставлении единственно верного мнения Иисуса Христа и «неправильных» мнений. Хотя в нём же содержатся живые свидетельства, как сам чуткий и наблюдательный человек Иисус живо подхватывал чьи-то чужие речения и назидательные поступки [6], как сам он, гениальный самоучка, учился — не у мифического Небесного Отца, а у реальных людей... Наверняка и в текущем общении внутри Иисусова кружка было много занятного и поучительного, когда не только «учил» Иисус, но высказывались и его товарищи... Христианство зарождалось не от Иисуса, а от живого обмена мнениями в таких вот кружках, в диалогическом сопоставлении и совокуплении мудрости «эллинской» с мудростью иудейской.
<Постепенно этот плодотворный диалогизм, к сожалению, улетучился — его заместил фанатический дух жестокой борьбы за идеологическое выживание, а потом на место ему пришла гнилая инэрция обмирщения и жестокой расправы над инакомыслящими, когда былые гонимые распробовали сладость быть гонителями самим. [5] В начале же было не так...>
«Ученики Иоанновы и фарисейские постились. Приходят к [Иисусу] и говорят: «<Как же так?> Почему <...> твои ученики не постятся?» И сказал им Иисус: «Могут ли поститься сыны чертога брачного, когда с ними жених?..» (Мр. 2:18–19)... Интересно ğи, чив значит «сыны чертога»? Но здесь как раз «со Христом», а не «за».
Или вот ещё «со»: «Потом взошёл на гору и позвал к себе, кого сам хотел; и пришли к нему. И поставил из них двенадцать, чтобы с ним были и чтобы посылать их на проповедь, и чтобы они имели власть исцелять от болезней и изгонять бесов. [А именно] поставил Симона, нарекши ему имя Пётр; Иакова Зеведеева и Иоанна, брата Иакова, нарекши им имена Воанерге'с, то есть 'сыны громовы'; Андрея, Филиппа, Варфоломея, Матфея, Фому, Иакова Алфеева, Фаддея, Симона Кананита и Иуду Искариотского, который и предал его <впоследствии>» (Мр. 3:14–19). [1] > Так одно и то же ли — быть со Христом и идти за Христом?.. Похоже ğь, жув нет... Да только это не отменяет того, жув у каждого — собственный путь. Свой путь и свой этико-мировоззренческий выбор...
Время универсальных учителей жизни теперь уж прошло. Но каждому есть чему выучиться у другого. И это прекрасно! Духовен, точнее — одухотворён (свободой и честностью) должен быть каждый. И подлинная духовность — не обезьянничанье... Написав «со мной» вместо «за Мной», цы придале словам Христа универсальность, пожертвовав историчностью... Проблема религиозников: они придают универсальность тому, что в действительности не универсально... а истинно универсального не замечают...
Желание же следовать за* Христом, а не быть с ним*, привело к ношению христианами символического, многократно уменьшенного креста Христова, а не собственного полномерного креста, тогда как нигде в Новом Завете не сказано, жувбы Иисус повелел: носите Мой* крест!, или: носите золотой или серебряный талисман в форме Креста Моего!.. Так ъ происходит подмена смыслов (очень сходная с древним кумиротворчеством). Так ъ насущное преображение, благопреобразование человека подменяется формальной символикой — и не преображения даже, а чего-то совсем другого... Может ли чужая жертва заменить твой собственный аскетизм?!..
(2) Петрианство
Тыв, чив называютье христианством («реальным христианством», как был недавно «реальный социализм») правильнеğе было бы поименовать петрианством, главные составные части которого — «каменная» косность и ориентация на мирские славу и власть...
Иисус очевидно сознавал такую опасность и для себя самого («Ты мне соблазн!» /Мф. 16:23/), отчего и обозвал Петра сатаною (вроде того Сатаны, что искушал его прежде в пустыне)...
Цум важно ğи тывче, жув Иисус избрал для себя иной путь, хотя и не очень-то представлял себе, как идти по нему. Довлела восточная традиция авторитарного учительства, когда один говорит, а прочие слушают, один прав, а остальные неправы. Ученики были набраны Иисусом из народных низов, так жувбы не опасаться в своём кружке конкуренции со стороны людей учёных и поднаторевших во словопрениях. [1']
И преемником своим Иисус видел Симона-Петра: «...На сём камне я создам церковь мою, и врата ада не одолеют [= 'не поглотят'?] её. И дам тебе ключи Царства Небесного[:] что свяжешь [+ 'запретишь'?] на земле, то будет связано <и> на небесах, [а] что разрешишь [+ 'освободишь'?] на земле, то будет разрешено <и> на небесах <также>». То есть Петру приуготовлялась власть поистине божественная! («Наместник Бога на земле»?.. [2])
За какие же хрюкие заслуги оказывалось Симону столь большое доверие (если оно действительно оказывалось Иисусом, а не было лишь хитроумно вписано Матфеем в святое своё сочинение с благою целию укрепления единства церковного)? — Заслугой Симона Матфей определённо считает его умение отгадывать тайные мысли Христа: «Блажен ты, Симон, сын Ионин, потому что не плоть и кровь открыли тебе [тайное], но Отец мой, сущий на Небесах!» (Мф. 16:17).
Из сих слов следуето, жув Иисус ходил назначивши тайно себя (от имени Бога, конешно же) на роль Христа, мессии, «спасителя нации», «священного царя», но держал эту мысль при себе, пока проницательный Симон её не выдал. Вот эта проницательность и польстила Христу. Христос оказался падок если и не на лесть, то на готовность Симона быть с ним как с духовным лидером везде заодно, разделяя даже его невысказанные идеи, ловя их, что называется, на лету. Однако Пётр, как оказалось, обладал даром угадывать даже такие сокровенные мысли и мотивы учителя, в которых тот боялся признаться и себе самому. «...Если возможно, да минует меня чаша сия...», — изречено уже в другое время и в другом месте... (Мф. 26:39). Понятно, жув как социальному человеку, каким бы недюжинным ни было он, Иисусу хотелось пожить и понаслаждаться заслуженной славой; духовный же человек внутри него [3] жаждал гораздо большего, нечеловечески большего, а это значило неизбежность принести себя в жертву или по крайней мере подвергнуться страшному испытанию...
Таким образом, Иисус постоянно был перед выбором: удовольствоваться ролью пусть исключительного, но просто праведника и философа — либо... совершить деяние, из ряду вон выходящее, которое, скорее всего, будет стоить ему жизни. При том, жув жизнь человеческая была в те поры в цене не великой, однако же это жизнь не чья-то — твоя!.. Идеология же, изобретённая Иисусом — идеология преображения — требовала пожертвовать (ради преображения своего и общечеловеческого) не меньше как собственной жизнью (весьма несимволически пожертвовать ею!), а иначе она ведь не стоила ничего.
В общем, на одной чашке весов была любимая идеология и смысл жизни, на другой — банальная и всем знакомая похоть жизни. Ежели бы победила похоть, Иисус оказался бы ничего не сто'ящим демагогом и болтуном, шарлатаном и шулером, всего лишь подозрительным асоциальным элементом, про которого в народе ходил слух, жув он — бесноватый... В конце концов Иисуса всё равно бы пристукнули, где-то в сутолоке иудейской замятни. И это была бы рядовая, безвестная смерть, без солнечного затмения и без землетрясения. Такой Иисусу было точно не нужно аğь...
Короче, выбор был совершён. Окончательный выбор. И (именно) этот выбор сделал Иисуса поразительно цельною личностью, свободной и честной, бесстрашной и поразительно яркой, красивой! Истинным духовным лидером, за которым нужно идти, тмуждо он знает, чего хочет, куда он идёт и ведёт.
Ошибка (главная) была только в том, жув «дверью» надо было быть не «овцам», а человекам!.. К чему «преображаться» каким-то овцам, баранам иль свиньям? Преобразиться — задача не овец, но людей. А тогда и овцы будут преображены, и козлы, и собаки, и летучие мыши, и весь человеческий мир... Впрочем, мотечь, Иисус и хотел быть образцом как раз для людей, — про овец же примудровал впоследствии евангелист Иоанн...
История о Христе Иисусе тем и сложна и мучительна, жув это человеческая (то есть общечеловечески значимая) история конкретного плюрального выбора, при неограниченном, неохватном количестве вариантов, ходов, возможностей и так далее. (Уникальный выбор не бывает дуальным!) И форма, в которой о «кейсе» Иисуса поведано людям, она тоже плюралистична, дискуссионна. [4] Мы точно не знаем, ни чему учил Иисус Назаретский (кроме ряда спорно приписанных ему впоследствии афоризмов), ни чив он, собственно, совершил и зачем. (Закрепившаяся церковная версия, дубовая версия катехизиса, она конешно, не может приниматься за чистую монету. Учение Иисуса, не будучи записано им самим, пало жертвою идеологических спекуляций, хотя, возможно, и выиграло от того.) И если уж о преемнике Иисусовом, Петре, такие разногласия в Библии, кольми паче легендарен, мифологичен образ Христа!
В христианстве отсутствует аутэнтичность. Единственное, чив мы знаем вроде бы достоверно, это тыв, жув Иисус совершил некий свой личный выбор. Выбор довольно странный. Но странно всё, что делается на земле человеком!.. И выбор то был гораздо более сложный, нежели между Богом и Сатаной (как его представляют фанатики)... И этот выбор, это личное самоопределение, как ни странно, действительно преобразили мирвин, весьма сказались на истории человечества...
Что же до Петра, тот лишь, что называется, оказался в нужное время на нужном месте, то есть «удачно» попал в поток событий и нёсся в нём, будто щепка... Чив бы ни делал Пётр, выбор за него фактически совершали другие (в том числе заставив его трижды отречься). Но он этого так и не понял, наверное. Пётр был как луна, которая светит отражённым светом светила... Можно быть мужественным главой гонимой властями церкви, можно быть могущественным прокуратором Иудеи, можно быть даже самим императором Римским — и ничего не решать, как ничего не решает набитая кукла, посаженная на трон. Можно быть проницательным в общении, изощрённым в словесных баталиях, можно быть верным до фанатизма, можно быть человеком прекрасной души и глубоких познаний, можно быть праведником и кем угодно — и всё равно не быть вполне человеком. Если ты не выбираешь сознательно, а только вечно доверяешься богу или богам, или судьбе, или случаю...
Петрианство — это именно узаконенный анэпетизм, отсутствие выбора, или иллюзия выбора, или мошенническая имитация выбора.
***
Примечания:
[1] Заметим, жув, по свидетельству Марка, прежние ученики как будто не удовлетворили Иисуса Назаретского (интересно ğи чем!), и он в один прекрасный день набрал себе новых, строго определённого числа и качества... Этот факт вторичного набора был отвергнут Матфеем, выдвинувшим менее «соблазнительную» и более «идеологически верную» версию: «Проходя же близ моря Галилейского, [Иисус] увидел двух братьев — Симона, называемого {?} Петром, и Андрея, брата его...» (Мф. 46:18). Как видно, ко времени Матфея реальные события были уже позабыты, и их требовалось додумать. Лука же доработал легенду до вполне литературного состояния: «Однажды, когда народ теснился к [Иисусу], чтобы слышать слово Божие, а он стоял у озера Геннисаретского, увидел он две лодки, стоящие на озере...» и т.д. (Лк. 5:1–11). По Иоанну же, всё было совсем иначе: «На другой день опять стоял Иоанн<, проповедуя в Вифаваре> и <с ним находились> двое из учеников его; и, увидев идущего Иисуса, сказал Иоанн: ''Вот<, подлинно,> агнец Божий!'' Услышавши от него сии слова; оба ученика пошли за Иисусом. <...> Один из <сих> двух <...> был Андрей, брат Симона-Петра. <Погостив же у Иисуса,> он [бросился скорее к этому своему брату] и говорит ему <радостно>: ''Мы нашли Мессию <...>!''» (Иоан. 1:28–42). (Обратим попутно внимание, как легко в ту романтическую эпоху искатели истины переходили от одного учителя к другому! И какой трагедией становилось изменение вероисповедания позднее!) Причём в ходе этого литературного творчества по необходимости заново осмыслялись те детали, у которых первоначально был, скорее всего, совсем иной смысл. Так, прозвище Симона Пётр получило вполне «весомое» объяснение («...Не плоть и кровь открыли тебе это, но Отец май, сущий на Небесах; и я говорю тебе: ты — Пётр...» /Мф. 16:17–18/, или, в версии Иоанна: «Иисус же, взглянув на него сказал: ''...Ты наречёшься Кифа, что значит 'камень'»), тогда как, например, прозвище апостолов Иакова и Иоанна, сынов Зеведеевых, Воанерге'с осталось без объяснения... А ведь тоже были люди недюжинные — ищущие и думающие...
[2] Хотелось бы видеть в этом не традицию авторитаризма, но, напротив, свидетельство распространения идеи божественности человека. Не той божественности, как божествен считался в эпоху Христа император римский, и не той, как божественны казались в Средневековье папы и короли, а потэнциальной идеи божественности личности как таковой. Ибо этическое развитие человечества происходит именно в сторону признания личных прав и свобод, когда и бить-то человека уже нельзя, и образование надо ему предоставить, и здравоохранение, и честный суд, и имущественные его права освятить... лишь бы сам он становился честнее.
[3] Духовный человек — всегда именно внутри; это невидимый человек и нематериальный. Вот поэтому и странно звучало бы выражение типа: «Вона духовный попёрся!» И священника ежели называют духовником, «духовным отцом» (чьим-то), то совсем в другом смысле — не в смысле реальном, а в смысле мистическом. Духовность же — это вовсе не мистика, а суммарное этическое достоинство личности.
[4] Гораздо более дискуссионна, нежели Магометов «Коран» — якобы доподлинная речь самого Бога. Совокупное евангелие же священно именно тем, жув оно неподлинно! Евангелие — не единая книга, а литературный жанр (к сожалению, надолго заглохший, но потом возродившийся и давший, например, такой замечательный классический текст, как «Мастер и Маргарита» М.А. Булгакова). Это действительно ценно, когда Слово принадлежит не фантастическому супербогу, но сознающему себя человеку.
[5] Соответственно и сложная реальность начала христианства была сведена к примитивной, фальшивой, убогой догматической схеме «Господин и рабы» — «Господь и его служители» — «исполнение высшей воли». Однако именно за гавту убогую схему, как мы видели выше, как раз и хватается недоделанная тэософка Ирина Ильичёва! Тема же личного выбора не задевает её... Христос же думал иначе. Как свидетельствует Марк, Иисус сказал о себе: «...Кто хочет быть бо'льшим между вами, да будет вам слугою; и кто хочет быть первым между вами, да будет всем рабом. Ибо и Сын Человеческий не для того пришёл, чтобы ему служили, но чтобы послужить и отдать душу свою для искупления многих» (Мр. 10:43–45). Из контекста следуето, жув Христос мыслил себя пришедшим послужить не воображаемому Небесному Отцу (как думает Ильичёва), а реальным живым людям. Аналогично же и люди освобождены («искуплены») Иисусом от тяготы богослужений: по истинному, этическому христианству, теперь их долг — служить друг другу и обществу... Исполнение воли Отца было для Иисуса лишь санкцией на этическую революцию. Искупительная жертва Иисуса бессмысленна, если люди и далее оказываются в распоряжении Бога-Отца и Моисеева закона... Некоторые невежды даже думают, будто не кто иной как Иисус дал Десять Заповедей! На самом же деле, по учению Иисуса и Павла, ветхозаветные Десять Заповедей действительны только для тех, кто не принял Иисусовой искупительной жертвы... Полученная человечеством в результате мистического Искупления благодать означает свободу от Моисеева закона и от богослужения. Только ради этой свободы и стоило идти на крестную смерть. Поскольку Моисеев закон ассоциировался у иудеев со смертью, то «вечная жизнь», обещанная людям Иисусом Христом — это не вечное безделье на Небесах, на магометанский манер, а вечная свобода, в том числе и от Бога. Искупление Иисусово, по логике, означает, жув теперь не Иегова судит людей, а сам их «выкупивший» Иисус, но судит не по «искусственному» Моисееву закону, а по «естественным», строгим и честным законам нравственного чувства души... Причём, видимо, судит не Иисус один, а и святые его, и сам человек уже судит себя. На то и Царствие Божие, чтобы суд был повсюдным и шёл изнутри человека, а не извне, как прежде Христова пришествия в мир... Революционность же Иисуса видна, в частности, из следующих его слов: «Никто, возложивший руку свою на плуг и озирающийся назад, не благонадёжен для Царствия Божия» (Лк. 9:62).
[6] Тут вспоминаются, например случай, как хананеянка урезонила Иисуса, не желавшего излечить её дочь за то, жув та не израильского племени (Мф. 15:22–28), вдовья лепта и прочее. У Иоанна Иисусу придан, конешно, надчеловеческий статус неизменного Слова, там нет развития Иисуса-человека, сплошная гремучая идеология, и сравнение с иными текстами убеждает, жув идеология, хотя звучит красиво, но вот жизненной достоверности лишена.
***

88. Отойди от меня, сатана!
fyabv
(1) Духовность и преображение
Позволю себе некоторое отступление от КБУ о духовности.
Вероятно, центральная идея христианства — это идея неравенства человека себе самому. То есть неравенство в человеке и мире того, что духовно, тому, что культурно. Отсюда символика преображения. (О ней уже что-то говорилось в заметках 41-ой и 66-ой, но стойто сказать ещё.)
'''Доро'гою [Иисус спросил] учеников своих: «За кого почитают меня люди?» [Те] отвечали<, перечисляя>: <Одни почитают тебя> за Иоанна Крестителя, другие же — за Илию, [третьи] — за одного из пророков... [Иисус тогда <остановился> и] говорит им: «А вы* за кого почитаете меня?» <Ученики, тоже остановившиеся, замялись.> Пётр <же, осмелившись,> сказал ему в ответ: «Ты Христос!» <Повисло молчание. Все ждали, что скажет учитель. Тот же> [велел] им <только>, чтобы [не употребляли на' людях этого титула] и начал учить их, что Сыну Человеческому много до'лжно пострадать, быть [отверженным] старейшинами <иудейскими>, первосвященниками и книжниками и быть [убитым], и в третий день <после смерти> воскреснуть. [Причём] говорил о сём открыто<, во весь голос, не стесняясь проходящих мимо людей>. [Тогда] Пётр, отозвав [Христа в сторону], начал <украдкой> прекословить ему<, уверяя, что незачем-де предполагать, накликивать на себя столь худое, ибо он же, Иисус, достоин участи куда более знатной, великой> [1]. [На что Иисус, отвернувшись] и взглянув на [прочих] учеников, [гневно прокричал Петру]: «Отойди от меня, сатана! [Поди прочь!] Ты думаешь не о [духовном, а о человеческом; не о вечном, а об обыденном!»] И <затем>, подозвав <любопытствующий> народ, <вкупе> с учениками своими, [заявил во всеуслышание]: «Кто хочет идти [со] мною [2], [отвергни] себя! [Сыны Израилевы, кому дорога' истина, отринь свою веру! Кому важна честь, пересмотри свои убеждения!] Ибо, кто хочет душу свою сберечь, тот <навсегда> потеряет её. [Моя благая весть не о том, как уцелеть в этом мире или как добиться в жизни успеха. Моя благая весть — о Царстве Небесном! Не смерть страшна, а Божий суд над этой жизнью земной, порочной и суеверной! Знайте, что суд Божий ближе, чем кажется вам! А посему, каждый, кто алчет спасения, возьми себе на плечи то древо, на котором суждено ему быть повешенным, и следуй за мной!..» — Так* говорил Иисус Назаретский, а] по прошествии дней шести взял [он] Петра, Иакова и Иоанна, [взошёл с ними] на гору высокую [] и преобразился <там перед> ними...''' (Мр. 8:27–9:2).
В данной библейской истории нам предстаёт принципиальный конфликт между Иисусом и Петром. Пётр — ученик Иисуса (от него же получивший такое новое имя, и очень ценимый им ученик!), но Пётр, как выясняется из текста, имеет собственные убеждения, отличные от убеждений своего учителя и друга. И проблема не в том, что убеждения Петра неверны, а Иисуса — верны. Проблема — в традиционности убеждений Петра, когда, награждая своего друга мистическим царским титулом, он тем не менее «не допетривает», жув «царство того — не от мира сего». Пётр не может понять именно этого неравенства Иисуса себе самому, когда материальный человек оказывается в то же самое время и идеальным духом<, а человек-состояние — человеком-процессом>. Пётр слишком привержен иудейской культуре, Иисус же по сути её отрицает. Таким образом, здесь типичный конфликт между реформатором и традиционалистом. Сталкиваясь с осознанным традиционализмом в лице своего ближайшего друга, реформатор Иисус ужасается и вынужден радикализировать свою позицию до революционности. Для Иисуса быть Христом означает прежде всего высочайшую жертвенность, а не величие, как для Петра. Ибо традиционное величие — это величие мирское. В таком величии для Иисуса духовности нет, ценности нет. И начинается яростный спор, где Иисус обвиняет Петра в приверженности Сатане, а не Богу. Иисус отстаивает свою правоту словесно, однако понимает, жув этого недостаточно — он должен показать «чудо». И «чудо» показывается... Чив именно демонстрирует на горе Иисус? — Он, насколько может, «физически», «въяве» демонстрирует не внешнего человека, но человека внутреннего, духовного. И это не тот человек, что, будучи предан традиционной культуре, правильно (согласно обычаям «благочестия») исполняет обряды и соблюдает религиозные ограничения. Иисус и так к ним относился довольно небрежно, однако преображённый Иисус бесконечно далёк от мирских образцов. Это человек, живущий совсем по другим законам и смыслам — не плоти, но духа, то есть не по застылым канонам, но как огненное Слово, свободно пылающее и не вмещающееся ни в какие возможные формы... Такой человек не может жить в традиционном мире людей — они обязаны его убить, уничьтожить. Однако благодатное Слово неуничьтожимо, и оно должно свершить свой суд над мёртвым каноном, бессознательностью и апатией. — Вот* о чём помышляет Иисус Назаретский, а вовсе не о «сатанинской» славе мирской...
О чём беседуют на горе' Иисус, Моисей и Илия? — Да наверно, о том же самом: что нет ничего опаснее для души, чем застыть в самоуспокоении, чем прельститься, как Пётр, формальной преданностью идеалу. Дескать, я верую — и поэтому с меня взятки гладки. Главное — правильно веровать, веровать в спасительное божество и не веровать в неспасительное. А уверовав, не сомневаться уже ни в чём... Однако тут возникает фундаментальное противоречие: если духовность — в сомнении, а не в вере, то как же верить Христу?.. И звучит из облака «глас, глаголющий: ''Сей есть Сын Мой возлюбленный; его слушайте!''» То есть не Петра слушайте, а Иисуса!.. И вот эта трещина раскалывает всё христианство. С одной стороны, Иисус убеждает дискуссионным словом и «осязательным» чудом, а с другой — тупо требует себе верить. Хотя единственное, чему может верить духовный внутренний человек — это собственным чувствам. Духовность — это воспитание чувств, дабы чувства являли человеку мир в его идеальном преображении. А всякий диктат сталкивает человека обратно в формалистическое фарисейство, в душегубительный догматизм... Мы не можем сказать, насколько сознавал эту проблему сам Иисус Христос, был ли он типичным для своего времени авторитарным духовным лидером, или таким авторитарным его сделали евангелисты, насколько образ Христа был сдвинут ими от культа убеждения к культу сомнения или от культа сомнения к культу убеждения. Но важнее не это, а то, жув перед человеком — всегда стоит мировоззренческий и этический выбор: в пользу убеждения или в пользу сомнения. Религиозники ложно трактуют его как выбор между верою и неверием. Как будто бы верить можно только во что-то одно, а всё остальное — безверье и ересь. На самом деле тут выбор не дуальный, а плюральный, <многосторонний,> поскольку вопрос лишь в благом соотношении между убеждением и сомнением, и вообще мировоззрение человека, как мы говорили, не сводится лишь к этим двум типам мондиалем. Духовность — это способность идти собственным путём оценок, решений, ошибок, разочарований, борений, мучений, побед, достижений... Ибо и убеждение, и сомнение едины в своей оппозиции слепой вере...
Человек всегда представлен в двух ипостасях — социальной и духовной. Самоназвание Иисуса Назаретского Сыном Человеческим — это именно прозрачный намёк на то, жув человеческий сын — не только человеческий сын, жув кроме социального человека (то есть падшего, отчуждённого от Бога Адама, обречённого «ходить под Законом», верить «добру» и не верить «злу»), кроме него есть ещё человек духовный, благодатный, чей отец — сам Господь Бог, чего ради и главная христианская молитва — к Отцу («Отче наш»), когда любой человек имеет право апеллировать к Абсолюту, к конечной инстанции мира, через голову современного ему общества и социальных авторитетов: царей, воевод и жрецов. Все социальные авторитеты — просто мытари, собирающие то, что им не принадлежит. И законы, ими примудрованные, не законы для человека духовного... Посему, христианская вера — это есть вера в преображение, когда человек сбросит с себя скотскую коросту мирского разврата и предстанет в своём истинном духовном великолепии. И поэтому христианство не должно быть догматическим, отвечающим, а должно быть скептическим, вопрошающим. Ведь скептическое состояние — это естественное состояние проэпетизма, свободы, развития. Вера в Бога — это в действительности вера в себя, в свою связь с целым миром и в свою ответственность за него. Вера в Царство Небесное — это вера в благодатную жизнь внутреннего духовного субъекта, которая обязана преобразить человека, человечество, историю, мир. Но индивид не должен ждать преображения «сверху», он обязан многократно преображаться на свой страх и риск! Преображение — это нормальный путь духовного человека, совершающийся здесь и сейчас.
Догматическое христианство извратило сей идеал Иисуса. Взамен преображения оно вменило человеку в обязанность скотское «несенье креста», то есть безропотную, терпеливую покорность судьбе, некрофильскую любовь к смерти и мазохистское самодовольство страдания. То, что для Иисуса было лишь средством (а именно, победы над миром), церковники фактически поставили целью и смыслом человеческой жизни. Социального человека они нагло возвысили над духовным, возведя в ранг «духовности» тысячекратно осуждённые Христом фарисейство и книжничество. Христианское «умерщвление плоти» означает по сути умерщвление истинного духа, и необходимо умертвить догматический дух христианства, эту фантастически возросшую «закваску фарисейскую», чтобы человек вернулся к неповреждённому, неосквернённому идеалу «отца-основателя». Пока же христиане — это в лучшем случае те же Петры, в упор не понимающие коренной разницы между культурою и духовностью. [3]
(2) Антилогика и тэодицея
Именно это вот порочное непонимание и сквозит во всех частях книги Ирины Ильичёвой... «Кстати, не существует религии, — простодушно роняет она на с. 132, — которая рассматривала бы земную жизнь как улучшение». А коль скоро (согласно Розанову, Солженицыну и Бердяеву), религия — это высший уровень духовности, то и духовность должна отстраниться от любых попыток помочь человеку достигнуть лучшего состояния... Нет, так прямо Ильичёва, конешно, не заявляет, но самоуверенный псевдофилософский алогизм её мышления и не предполагает той возможности, жув пытливый читатель сделает из её утверждений собственный логический вывод.
По здравом рассуждении, религиозность и духовность есть вещи прямо противоположные: духовность как раз таки стремится к улучшению жизни, тогда как религия оправдывает существующее зло более или менее абсурдными «тэодицеями». Религия — это реакционная часть культуры на службе у притеснителей человека. Консервативные же профессора — прислужники религиозного мракобесия.
Абсурдна сама структура книги Ильичёвой. Она выделяет суфизм как отдельную религию (§ 4-ом Главы 3-ей), хотя суфизм является течением ислама; в особую главу выделена «Проблема духовности в философских системах Востока», хотя таковые системы, вплоть до прошлого века, неотделимы от религиозных систем; вызывает удивление, как можно разделять духовность-вообще (в Главе 1-ой) и духовность Востока (в Главе 2-ой), как будто последняя — это какая-то сбоку припёка; обойдён вниманием иудаизм: Библия (в § 3-ем Главы 1-ой) возникает разом, как будто сочинённая непосредственно евангелистами, следом за изложением античных теорий; «русская философия», конешно же, неизбежно венчает собою «исследования духовности в философии 19–20-го веков (§ 6-ой и 7-ой той же главы), а вершиной всему оказывается... чив бы вы думали?.. «духовность в теософии» (коей посвящены целых 14 страниц! — § 8-ой). Сии страницы пестрят всякими «астральными» и «ментально-каузальными» телами и прочими оригинальными достижениями шарлатанской мысли, столь явно милыми сердцу г–жи Ильичёвой. «Когда, как пишет Блаватская, ток праны с астрального плана со своим свойством чувствительности смешивается с током праны физического плана, начинается создание нового механизма в материи — нервов. {> Вот, оказываетось, откуда берутся нервы!} <...> Пять органов чувств — это отверстия в плотном покрывале материи, не позволяющие уловить более тонкие проявления жизни {!}», — и т.д. и т.п. > Хоть стой столбом от недоумения, хоть падай от смеха. Вот уж правда: и где ей, этой Ильичёвой, уловить более тонкие проявления! Она рада удовольствоваться мишурой и эрзацами, и явную глупость воспроизводит как чив-то заслуживающее внимания! После этого уже не удивляешься топорному воспроизведению догм поздней античности в порядке научных фактов: «Вся жизнь Иисуса Христа, его страдания и смерть на кресте протекли как осуществление воли Отца. В Новом Завете — высшая цель — любовь к Богу — означает исполнение воли Бога, а следование Христу есть актуализация и совершенствование этой воли» (с. 39), — и прочее, и прочее... И невдомёк учёной даме, жув христианство — оно вовсе не об этом и не про то!.. [4]
Полубездумное-полуволюнтаристское переложение кое-как расфасованных учений и культурологических данных просто скушно читать! К представляемым сведениям уже не испытываешь никакого доверия, но подозреваешь, жув всё переврано и вывернуто наизнанку... Однако именно так обычно ведь и пишется обращённая к бедному студенту учебная литература. Из неё можно понять только тыв, жув Бог — это хорошо, а логика — это худо. Что нужно жить сердцем, а не головой, то есть во всём доверяться Начальству, и вообще думать вредно ğи: индюк тоже думал, да и попал скоро в суп. Начальству видней, кого любить, а с кем воевать. Да здравствует патриотизм, идём воевать за Родину!
Воспитание послушных исполнителей воли Начальства как воли Господа Бога — вот задача учебных заведений, и вот вся наша духовность.
...А ещё есть пара «духовных» формул: «Лишь бы не было войны!» и: «Самодержавие, православие, народность плюс инэрционное развитие экономики!» Жизнь по инэрции, в привычной борьбе с плотью и Дьяволом... да ещё бы закрыть границы и отключить интэрнэт. Будем верить, что за границей — пёсьеголовцы, а русские — самые наидуховнейшие, самые ангелоподобные существа... <Но об источнике этой инэрции — в следующей заметке.>
***
Примечания:
[1] У Матфея предостерегающий укор Петра выражен такими словами: «Будь милостив к себе, господин! Да не будет этого с тобою!» (Мф. 16:22).
[2] Здесь цы замениле «за» на «со», возможно придав фигуре Иисуса более демократизма, нежели жяврилось в ней... [А] См. далее з. 89/1. >>
[3] См. з. 89/2. >>
[4] Подробнее — в заметке 89-ой. >> (25.09.12)
***

87. Продолжение КБУ о духовности
fyabv
(1) Миф о борьбе между телом и духом
(22.09.2012)
Хотелось бы ещё раз сказать о духовности... Тут попалась книжка Ирины Михайловны Ильичёвой «Духовность в зеркале философско-психологических учений» (от древности до наших дней) (Москва — Воронеж, 2003). Вот уж действительно: «для студентов» — много чего поразложено лежит по стадиальным и культуральным полочкам, готово голову забивать... Не «Зеркало», а целая лавка зеркал, — но не кривых ли?.. Попытаюсь дать мимоходом оценку работе, проделанной автором... Надо ли для этого читать всё подряд? — Нет, обращусь к итогам.
Что же такое духовность? — «Проблема»! Этим надменным словом книга начинается, и этим же книга кончается. Словом — которое бесит своею бессмысленностью. Ну что такое проблема, и прочему духовность — проблема?.. Потому что всё — проблема? Но чем тогда духовность отличается от всего прочего?.. Проблема — это, на взгляд онэтмантистов, логическое противоречие, когда возникают два разных суждения на один счёт; например, когда А равно Б и А не равно Б. Вот это — проблема. Проблема всегда конкретна. В чём же проблемность духовности? В проблемности человека (ибо ему духовность принадлежит)?.. В различии трактовок* духовности разными людьми?.. Любят же наши мыслители с важностию говорить обо всём — и ни о чём ответственно!
Начну с конца. В Заключении (с. 202) читаем: «Различные подходы к проблеме духовности едины в понимании того, что духовность является результатом усилий самого человека и одновременно средством его саморазвития. В ходе духовного развития происходит одухотворение природных сил человека, изменяются его психические свойства, формируется мораль. Прогресс науки, общества и промышленных технологий невозможен без формирования духовности как высшего выражения человечности, развития человека от инстинкта к разуму, от эгоизма к альтруизму, от зла к добру, от греха к добродетели». — Вот, кажетось, сумма сказанного многознающим автором. И этой сумме онэтмантисту имеетось чив предъявить:
1) В данной формулировке спутаны разные понятия: «человек онтогенэтический» и «человек филогенэтический». К филогенэтическому человеку неприменимы понятия «обучение и воспитание» (употреблённые выше), а к онтогенэтическому — «формирование морали». Кроме того, если говорить о человеческой воле (источнике «усилий самого человека»), то духовность относится ведь не только к единому субъекту — индивидуальному человеку или историческому общечеловеку, но и к коллективу (обществу) единовременно живущих людей, со множеством разных воль; таждо следуето различать и эти понятия — «духовность индивидуальная» и «духовность коллективная». То, жув автор, написав целую книгу о духовности, не сумел отрефлексировать эвти различия, весьма странно аğь.
2) В первом процитированном предложении возникает порочный дуализм «материального человека» и сопутствующего ему духа (духовности). Однако человек — не только «природная материя», но и сама развивающаяся человечность, идея человека, то есть тот самый дух. (Человек-вообще, филогенэтический человек есть результат самого себя, и одновременно — средство развития себя самого! Тавтология? Но так получаетось!) За противопоставлением «природного человека» и внеположной ему безличной духовности кроется не что иное как антагонизм «одухотворяемого» обществом индивида и самого' «одухотворяющего» (но, как выясняетось, недостаточно «одухотворённого») общества, то есть коллективного субъекта. Но это «одухотворение» происходит не «в ходе духовного развития», а скорее — в ходе однократной «загрузки программы», после чего начинается антагонистическая борьба двух субъектов. Совершенная ложь — представлять эту борьбу борьбою между телом и духом; это борьба между индивидуальным субъектом и гробьществом, которое не заинтересовано, как оказываетось, в действительном развитии ни человеческого индивида, ни коллективной человечности. (Не ясно ли из сего, для чего именно требуется автору смешение понятий, указанное в пункте 1-ом?! Чтобы затушевать существующий антагонизм!)
3) Автор ъ очевидно странно представляет себе «развитие человека». По ряду параметров... Ведь если духовность — это средство развития «промышленных технологий», то и сам человек — тоже такое же средство. Надо бы всё-таки определиться с иерархией ценностей: чивче ради чего и безусловная ли ценность прогрэсс. По-нашему, по-онэтмантистски, не человек (с его духовностью) — для прогрэсса, а прогрэсс — для человека (с его духовностью).
Во-вторых, из приведённой формулировки неясно, каким образом разум может преодолеть инстинкты (и надо ли их преодолевать вообще). Если посредством морали, то как история человечества, так и наличная социальная практика наглядно демонстрируют крайне низкую эффективность этого средства. Инстинкты как торжествовали, так и продолжают торжествовать. А если превосходить инстинкты планируетось посредством изменения самой природы филогенэтического человека, то это уже не эволюционное развитие, а совершенно революционное, и я сомневаюсь, жув автор имел в виду именно его. Скорее всего, движение «от инстинкта к разуму» — это всего лишь лозунг такой, обычный идеологический лозунг, за которым ничего реального не стоито, а лозунг служит лишь для отвлеченья внимания. От тех же самых инстинктов, и от истинных целей мурали.
В-третьих, лозунг развития «от эгоизма к альтруизму» обнаруживает опять же то ли некомпетентность автора в данном вопросе, то ли намеренную фальшь его речи. Якобы эгоизм — от «природы», а альтруизм — от духовности (читай: от морали). На самом деле, как мы знаем, всё гораздо сложнее. И что касается инстинктов (бессознательного), и применительно к духовности «эго» («ягва», как говорят фижмасоны). Ибо понятие «я», оно тоже духовное.
В-четвёртых, развитие «от зла к добру» — это вообще курам на смех.
В-пятых, «от греха к добродетели» — даже и не смешно, а только противно.
Мы видим, как ай лозунговщина подменяет собою серьёзный научный анализ и как логический (идео-логический) мухлёж служит затушёвыванию реальных проблем общества и человеческого существования.
(2) Третье начало человека
Ладно же, не обнаружив толку в конце, обратимся к началу книги, полистаем с начала: что-то* бросится нам в глаза на частоколах учёных словес?.
«Мы считаем, что духовность является сущностным, системообрзующим качеством человека, преобразующим всё его природное начало...» (с. 3–4). Прервём цитирование. Главное слово — «качество». Если у корпуса телевизора есть качество черноты, то мы говорим, жув телевизор чёрен. А если у человека есть «качество» (да ещё «сущностное»!) духовности?.. Что-то редковато доводитось слышать, жувбы говорили: «Этот человек духовен»! Обычно выражаются: «умён», «душевен», «справедлив», «культурен», «образован», «начитан»... Могут сказать: «духовно продвинут», «духовно возвышен»... а духовен — это только «духовное лицо»... то есть должность такая: являть «духовность» (или напоминание о духовности), будучи облачённым в соответствующую спецодежду... Короче, последний раз я слышал «духовный» применительно к человеку, когда о какой-то полумёртвой деревенской старухе молвили: «духовная бабушка»... и было это, признаться, очень давно... Получаетось, жув «духовность» — это не признак, а некий признак признака человека... Например: в выражении «духовный лидер» духовность — признак не человека, а лидерства... Можно ли сей признак признака именовать «качеством человека», да ещё «сущностным»? Мы скорее скажем: «духовная книга», «духовная практика», «духовное песнопение» — а вовсе не человек... Или Ильичёва имеет в виду, жув духовны все люди, но в разной степени? Дескать, Вася духовнее Пети, а Костя духовнее Васи... Ну и как же определить истинность данного утверждения?.. Ильичёва, вместо того чтобы дать мало-мальски логичное определение духовности, подсунула «бедному студенту» ни на что не годную обманку, фальшивку... Причём довольно мифологического свойства: духовность якобы «перестраивает даже наследственные механизмы» (ха-ха)! Не зная ещё, что такое духовность, мы уже получили ценную информацию, сколь нешутошно она (духовность эта) за нас, бедных, взялась! Мы, как выяснилось, были «природными», а духовность нас сделала... техническими роботами, что ли?!.. Вероятно, Ильичёва имеет в виду, жув духовность — это то, чем люди отличаются от диких зверей и что сближает людей с хорошими книгами, песнями, танцами?! То есть хороший человек — это и есть человек духовный. А хорошего волка просто не можето быть: все волки — плохие... Но ежели бывают хорошие картофелины и картофелины плохие, значит ли это, жув хорошие картофелины — это картофелины духовные?!.. Чепуха* получается...
Нет, духовность не является определяющим «качеством» человека, то есть тем, что отличает человека от прочих объектов. Именно потому, жув существуют объекты, которыве мы называем духовными, при этом отнюдь не считая их принадлежащими к классу людей. Также духовность не является мифическим (божественным) фактором, якобы «преобразующим его [человека] природное начало». Ибо таким фактором (не мифическим, а реальным) является, по-видимому, культура. А культура не есть духовность! Можно сказать: духовная* культура. Но духовность и в этом случае оказывается признаком признака. Человек выступает единством некоторой «натуры» и некоторой «культуры» (натурального и культурального — генэтического и словесного), но даже это единство, будучи объективировано, ещё не создаёт человека. А создаёт его — отношение, духовное отношение. Очень сильно об этом сказано в Евангелиях: «И не думайте говорить в себе: ''отец у нас Авраам'', — ибо говорю вам, что Бог может из камней сих воздвигнуть детей Аврааму (Мф. 3:9; Лк. 3:8). В этих словах гениально отринуто как «натуральное начало», так и начало культурное. Иисус Христос указывает на некое третье начало, которое важнее первого и второго (вместе и по раздельности). Его-то мы можем с полным правом назвать началом духовным — творческое начало. Но это именно уж начало, а никакое не «качество». Все качества создаются первыми двумя началами — натурой и культурой. Духовность — это именно духовное отношение к тому, что уже существует. Духовное отношение к камням делает их настоящими евреями! Точно так же и для нас: человек для нас тот, к кому мы относимся как к человеку, то есть духовно. В том числе и к себе. Если мы к себе не относимся духовно, то мы и не люди (а лишь наборы неких качеств и свойств). То есть в духовности нет ничего абсолютного. Человек может быть человеком по плоти и крови, он может быть светилом культуры, но если мы, сами будучи дикарями, относимся к нему как к скотине, то для нас он не человек, мы можем его убить, раздавить и так далее... Мы сами — боги, способные превратить человека в камень (или во что-то ещё) и камень — в человека. Но быть богом ещё не значит быть человеком.
Однако вернёмся к жалким попыткам Ильичёвой объяснить, с помощью всевозможных цитат, что же такое духовность. «Духовность есть, главным образом, принятие человеком своей телесно-духовной сущности в правильном её сочетании, принятие и осознание себя как существа смертного и одновременно бессмертного, словом, во всей противоречивости и одновременно гармонии своего бытия» (с. 4). > Здесь опять же игнорируется тот факт, что понятие «духовность» приложимо не только к онтогенэтическому человеку, но и к филогенэтическому, и к группам людей любой численности, и к вовсе не людям, но предметам культуры... Мучительно суженному, искорёженному таким образом понятию «духовность» придаётся также злокачественный метафизический вкус, как если бы человек, проявляя себя духовно, типа подвижнически, с упорством предавался в то же самое время плоским догматическим размышлениям о собственной «сущности», об «истинной» мере своего «бессмертия» и богозаданных правилах мировой гармонии! «Правильное сочетание», ха-ха!
Тело вообще не является сущностью человека — ни полностью, ни частично, — об этом сказано выше со ссылкой на бессмертный афоризм Иисуса Христа: ни тело (с его органами и тканями), ни душа (с её чувствами и переживаниями), не даже культура (с её догмами и ритуалами). Действительная сущность — это его (человека) «третье начало», то есть духовность, то есть творческое отношение к жизни и прорыв в будущее, с ответом на вызовы не сегодняшнего только, но завтрашнего и послезавтрашнего дня, то есть свободное и честное отношение к себе не как к рабу, задавленному обстоятельствами и замордованному судьбой, но как к полноценному богу, имеющему право судить и решать, созидать и уничьтожать... Стоило ли перекапывать гору печатных изданий, жувбы так-таки этого и не понять! Удивляешься идиотизму наших учёных-гуманитариев...
«В энциклопедии термин ''духовность'' рассматривается как производное от слова ''дух'', которое, в свою очередь, определяется как понятие, означающее невещественное начало, в отличие от природного, материального» (с. 6). > Ну вот, один дурак сказал, а прочие и повторяют, как попугаи: от слова «дух», от слова «дух»!.. Да не от слова же «дух» непосредственно, а от слова «духовное» 'то, что духовно' (в разных значениях этого признака)!.. А «невещественное начало» — это натурфилософские сказки; нету никакого «невещественного начала», как и «вещественного»! Дух — дыхание, превращённое в символ воли и достижения.
«Духовность можно определить и как состояние расширения сознания, которое опережает возможности самоидентификации субъекта. Духовное сознание — это движущееся самосознание, это становление субъективного бытия» (с. 8). > Вот это ближе к реальности. Хотя вместо слова «состояние», по контексту, следовало бы поставить «процесс». Но склонное к метафизике сознание Ильичёвой явно противится такому «расширению», которое показало бы духовность чем-то бо'льшим, чем наличное «состояние»... а между тем, духовность во статике — это ничто. Нельзя быть «стабильно духовным», ведь речь идёт о пересечении некого порога сознания, когда меняется модус вещей и целого мира, и духовность есть зона риска просто-напросто себя потерять... Об этом трудно ğи говорить, тмуждо язык веками приучен к порочной религиозной статике, к имитации духовности, к духовному фальшивомонетчеству, и, соответственно, он прикован к косным метафизическим образам, которые в принципе не способны адэкватно раскрыть релятивность, процессуальность, изменчивость мира. В метафизике сознание грубо противопоставляется бытию, субъективное — объективному, духовное — материальному, конечное — бесконечному, и так далее. Как можно в таких условиях говорить о духовности?!..
«Духовность — это проблема обретения смысла», — выделено со ссылкой на некую Л.П. Буеву (с. 13–14). > Наконец-то «проблемность» духовности обретает некие очертания! Но какой чудовищную картину являет духовность, превратно понятая как «вертикаль, включающая возвышенное и низменное, земное и небесное, добро и зло»! Это не «духовное пространство человека», а скотский загон, где распевно звучат некрофильские лозунги и воняет кладбищенским смрадом!.. Духовность — это вообще не пространство! Духовность — непрекращающийся когнитивный (и креативный) процесс, где никакого раз и навсегда найденного кем-либо «смысла» никогда не бываето! Да, человек может найти достойное (или, с иной тозры, не очень достойное) «место в жизни», но как долго он сумеет его удержать?!! Только неизбежная скорая смерть или старческое слабоумие спасают человека от разочарования в найденном месте или от утраты его! Гавко же и с «иерархией ценностей». Жизнь останавливается для смертного индивида, но жизнь ценностей продолжается, и та, что была наверху, оказывается внизу, а добро и зло меняются между собою позициями... Духовность онтогенэтического человека — это не фанатическая уверенность в раз и навсегда затверженных догмах. Духовность истинная — в регулярно пробуждающейся способности к отказу от прежних ценностей и к принятию ценностей новых... И не случайно духовный субъект никогда не станет удовлетворённо говорить о себе: «Я духовен!», или кичливо: «Уж я-то духовен!» — ибо духовность — в самоотрицании...
Лукавые проповедники духовности часто нудно вещают об искупительных жертвах святого, о жертвенности праведника или подвижника, но истинная жертва — это отказ от культурального догматизма, от омертвевших убеждений и бесплодных верований; духовность — это проблематизация бытия и себя в бытии, отказ от гарантий в бытии, методологическое сомнение. То есть пресловутое «обретение смысла» оказывается в действительности непосредственно сопряжено с радикальной потерею смысла. О чём опять-таки гениально сообщено в евангелии: «Истинно, истинно говорю вам: если пшеничное зерно, падши в землю, не умрёт, то останется одно, а если умрёт, то принесёт много плода. Любящий душу свою погубит её, а ненавидящий душу свою в мире сём сохранит её в жизнь вечную» (Иоан. 12:24–25). Можно, конешно, по-разному трактовать сей афоризм Иисуса Христа: и в плане отречения от природной натуры (то есть от «грешного» тела, от «души» — как дыхания индивидуальной жизни), но, право, «так же делают и язычники!»; можно — и в плане отречения от культуры, тем более что душа, чувственная сфера, тесно связана с так называемыми «мирскими соблазнами» и «похотями», — хотя при этом остаётся неясно, откуда же произойдёт «много плода» и при чём здесь «ненависть» к собственной душе, пусть даже и «в мире сём». «Погубить душу» в христианской традиции означает совершить какой-то совершенно непростительный перед Богом проступок! Можно ли свести «погубление души» к некому формальному аскетизму? — Да нет же: аскетизм (как и «умерщвление плоти») стабильно ассоциируется со «спасением души», а не с погублением! Таждо отказ от светской культуры (и восприятие сугубо религиозной) может дать только иллюзию жертвы. Право, уходя в монастырь, человек меняет шило на мыло, и церковные кумиры ничуть не лучше распутного телевизора... Ненависть к собственной душе плодотворна только в духовном плане, когда означает разрушение смысла ради обретения смысла. И «жизнь вечная» в духе — это не единожды обретённый, добытый или разгаданный некоторый тайный или эксклюзивный, или абсолютный в своей первозданности смысл, а пытливое следование личности за постоянно меняющимся и отрицающим себя духом.
Нельзя искать в духе ни тайны, ни эксклюзива, ни абсолюта!.. Но Ильичёва не может этого себе уяснить. «Содержание духовности объединяет мысль, знание и чувство, а сама духовность выступает как определённое качество человеческого бытия. Духовность — высший уровень освоения человеком своего мира и отношения к природе, обществу и самому себе», — продолжает Ильичёва цитировать гениальную Буеву (с. 15). > Выше я уже сказал, жув духовность — не качество, не состояние, не содержание... а теперь придётся добавить, что духовность — это и не уровень также. Духовность — это отрицание отрицания в духе, в материи, в жизненном мире. Вот почему духовность не может быть чем-либо определённым, оформленным, предзаданным, тем паче предписанным или преподанным... Да, мы вольны сказать, глядя на человека, достойного, как нам кажетось, подражания: «Вон высокодуховная личность пошла!» Но что мы можем знать о «духовном состоянии» этой личности в текущий момент? На какой точке духовной траектории находится она и куда движется? Чужая душа — потёмки! Да, «высокодуховная личность» может изречь нам какую-то актуальную Мысль, или сообщить какое-то ценное Знание, или даже передать некое важное чувство, — но всё это вовсе не смысл, в котором мы так нуждаемся. Смысл найти или создать мы можем лишь сами, а именно путём отрицания собственного старого смысла. Мы учимся не смыслу, а только культуре, культура же не есть смысл. Мы воспринимаем культуру, а вовсе не смысл. Мы, как люди, одухотворяемся наличной культурой, но смысла, того, который нужен лично нам, и нужен точно сейчас, в ней готового нет. Ведь смысл — это то, что рождено умирать, как зерно! И невозможно жить со смыслом, единожды уяснённым... Смысл — это тозра. Она хороша, когда ты находишься в ней, когда она — это ты. Но когда ты не она, она либо бесполезна, либо пригодна лишь на то, жувбы от неё оттолкнуться.
Взять ту же Ильичёву: нельзя сказать, чтобы её писание было уж вовсе бессмысленно. В нём проскальзывают мысли, отдалённо созвучные нашим. Вот, к примеру: «В культурно-антропологическом аспекте духовность может быть как светской, так и религиозной. Это взаимосвязанные, хотя и различные уровни развития личности. Светская духовность тесно связана с идеями ценности человеческой жизни, достоинства, чести, мудрости. // Религиозная сущность духовности сопряжена, в первую очередь, с верой в Бога, с религиозной регуляцией человеческого поведения, с соблюдением нравственных основ духовной жизни» (с. 18). Далее следуют «замечательные» цитаты из Василия Розанова, Александра Солженицына, Николая Бердяева и так далее. Ну можно ли перечесть все «замечательные» цитаты?!.. Это славно аğь, жув Ильичёва констатирует параллельное существование «духовности светской» и «духовности религиозной». Согласимся на миг, жув это правда «различные уровни развития личности». Но, спрашиваетось, какой из них выше? — Мммммммм... Это — как показывают пальцем наверх, разумея Начальство, против которого, как против рожна, хрен попрёшь... И ведь образованный человек эта Ильичёва, и знает, стало быть, жув, как молвитось в приватных беседах, «Бог — это же ненаучно...», но, поди ж тебе, срабатывает печально знаменитый интеллигентский механизм самоубеждения: пускай я не верю, но народу этого надо... И, пожалуйста, «народу» отваливаетося полной кучею — отваливаетось «религиозной духовности»... кушай, блин, быдло, и благодари!.. Короче, повторять цитаты из Розанова, Солженицына и Бердяева — этих шутов гороховых — ни к чему. Известные персонажи. И без цитирования ежу понятно, жув светская духовность — это тёмная земля, а религиозная — пресветлое небо! Ложь во благо, что называется. Вот только чего сто'ит «духовность», круто замешанная на лжи?! И куда таковая «духовность» ведёт?.. Не к тому ли, жув упомянутые Ильичёвой «светские ценности», такие как человеческая жизнь, человеческое достоинство, честь и мудрость, втаптываются в грязь ради поклонению попа'м и крестам?! Дабы гавти попы' и кресты «регулировали поведение» человека (в чьих, позвольте спросить, интересах?) и блюли «устои» мурали (опять же, в чьих интересах?). И получаетось, жув разглагольствования о духовности вообще и светской духовности — это всего лишь пышная дымовая завеса для ай засилья всего античеловеческого в нашей жизни и ради «научного» оправдания гавтого античеловеческого. А потом будем в ужасе спрашивать: откуда же взялось столько зла вокруг в такой благолепной стране? И снова станем кивать на привычного Дьявола-Сатану и на «природный эгоизм звериного инстинкта в сложносоставном человеке»... А мотечь, всё дело не в Дьяволе и не в инстинкте, а в умалении (до «ниже плинтуса») светской духовности?!!
«Православная духовность обладает такими чертами, как соборность {читай: стадность драного быдла!}, патриархальный коллективизм, духовное подвижничество {читай: духовный онанизм!}, нравственное самосовершенствование {читай: насаждаемый придурошный дебилизм!}, обрядоверие {тоже круто?!}, борьба со злом в себе {а лучше — в других!}, отстранение от житейской грязи {в церковную паки-грязь}. Для светского и религиозного понимания можно выделить один общий аспект: духовное всегда связывается с выходом за пределы эгоистических интересов {куда, интересно}, предполагает, что цели и смысложизненные ориентиры человека укоренены в системе надындивидуальных ценностей {то есть во стаде} (В.А. Лекторский, И.Н. Экономцев) (с. 19). > После сих уважительных (если не сказать: коленопреклонённых) отсылок к старым и новым апологетам чудотворной религиозной квазидуховности ъ уже по-иному воспринимаешь такие якобы объективные и неангажированные, такие якобы «светские» откровения Ильичёвой об идеале разумного и волевого человека, который-де «постиг своё отличие от животных» (ха-ха!) и способен «подавить в себе» этого лютого зверя «без ущерба для нормальной здоровой жизни» (ха-ха, привет дедушке Фрейду!), а также «развить метапотребности высшего порядка» {?}, говорящие «о силе духа человека, его подлинной духовной свободе» (?}. Таким образом, суммирует Ильичёва, «духовность есть постоянная работа над собой во всех сферах жизнедеятельности» (с. 20). > Налицо тщетные потуги совместить несовместимое: духовную свободу индивида — и «патриархальный коллективизм» с его стадностью-соборностью, проклятия в адрес «атеистического гуманизма» — и хвалы абстрактному Разуму Человека, типа как бы научный подход к «проблеме духовности» — и давно себя дискредитировавшие теории о том, как «умертвить плоть» и «подавить в себе Зверя»...
Онэтмантисты считают, жув духовность может быть только честной. Поэтому (при всём разнообразии значений этого слова — духовность) религиозное мракобесие и церковное изуверство духовностью в положительном смысле (ни высокой, ни даже низкой) признаны быть не могут. Соответственно, не может быть и противопоставленной ей «светской» духовности. То есть истинная духовность — она и не религиозная, и не светская.
Духовность может быть коллективной и индивидуальной, личностной и безличной, но она не сводима к культуре, а является производной надстройкой над нею. Духовность олицетворяет собою вектор движения культуры, с неизбежным замещением «естественного» «искусственным» и превращением вчерашнего искусственного в сегодняшнее естественное. В этом плане, духовность не есть победа над естеством, то есть якобы обречённо порочной природой, а формирование нового, более разумного человеческого естества.
Религиозники и метафизики, фанатики и недоучки, никого не слушая, долдонят своё, будто человек тысячелетиями и чуть ли не миллионолетиями неизменен, что социальные нормы и нормы морали тоже неизменны, проповедуют миф о десяти заповедях и предрешённость истории человечества. В этих мракобесных взглядах и суевериях ничего духовного нет... Если говорить о духовности как о проблеме, то, скорее всего, это проблема борьбы нового со старым... она же — проблема образования (в широком смысле) и технизации жизни... Технизация при этом выступает не как командно-волевой, а как необходимый естественно-природный процесс, захватывающий цивилизации и либо разбивающий их в дребезги, либо порождающий некое новое естество... Не нужно «развивать» в себе мистические «метапотребности» — истинные потребности приходят сами, и сами уходят. Изобретение ложных потребностей — не духовность, а сфера бизнэса...
Духовность несводима ни к самовоспитанию паинек, ни к плоскому самообразованию, ни к суровому самообузданию, ни к размножению блаженных и юродивых, ни к разумно-волевому «развитию человека» — к пропагандируемой Ильичёвой нудятине «работы над собой», а по сути — к насилию над собой... Деятельная духовность — это как бы добровольное служение тому, чего ещё нет в наличии... При этом духовность неуправляема, ибо «дух дышит, где хочет»... Человеческое существо — это всего лишь этап на пути развития духа. И нам не дано знать, какие новые формы жизни возникнут на этом пути. Однако выборы, совершаемые нами постоянно, каждую минуту сознательного существования, влияют на образование этих форм. Вот почему духовность подразумевает максимально возможную свободу субъекта и его предельную честность.
***

86. Самоубийство и жизнь
fyabv
(1) Мифология самоубийства
(14.09.2012)
От темы бессмертия у Н.А. Бердяева обращусь теперь к теме самоубийства (с. 118–136 вышеуказанной книги). По логике следовало бы поместить эту статью ниже статьи о бессмертии, так как самоубийство, по-видимому, более частный предмет, однако любомудрам, как мы знаем, логика не писана.
С первого же абзаца явление самоубийства Бердяевым сурово демонизируется: оно, дескать, «вызывает жуткое, почти сверхъестественное чувство» и т.д. Впрочем, не будем поддаваться на эти дешёвые эмоции. «Жуткое чувство» вызывают у религиозников самые безобидные вещи, и вся реальная жизнь, в отличие от мистических фантазий, для них есть сатанинское поле для произрастания «жутких чувств».
Переходя к причинам явления, Бердяев не смущаясь занимается фальсификацией фактов. «Самоубийство совершается в особую исключительную минуту жизни, когда чёрные волны заливают душу и теряется всякий луч надежды». > Но ведь нередко бывают и длительно задумывавшиеся самоубийства!.. «Самоубийца всегда эгоцентрик...» > Вот уж, право, не всегда! Человек может совершить самоубийственный шаг и из желания блага для близких (например, передавая в трудную минуту другим дефицитное средство спасения)... Бердяев связывает «тягу к самоубийству» с неверием в Бога. > Но ведь и боговерие тоже нередко приводит к самоубийствам (например, многочисленные случаи самосожжения старообрядцев, которые должны были быть хорошо известны просвещённому любомудру!)... Бердяев игнорирует также факты существования многих культур, где самоубийство вовсе не является чем-то зазорным, но, наоборот, в некоторых ситуациях позорно не прибегнуть к самоубийству!.. Кроме того, самоубийство может быть вызвано не только действием, но и бездействием, когда человек отказывается предпринимать меры по спасению собственной жизни. Разве не самоубийца в этом смысле тот же самый Иисус Христос? Однозначно, самоубийца (причём тщательно готовившийся к самозакланию)!.. К тому же, самоубийство может быть сильно растянутым во времени. Самоубийцы курильщики, например. Самоубийцы пьющие водку...
Сам Бердяев признаёт, что порою трудно провести грань между самоубийством и чем-то иным: «Когда человек убивает себя, потому что его ждёт пытка и он боится совершить предательство, то это в сущности не есть даже самоубийство». А ниже Бердяев инкриминирует Есенину самоубийство из эстэтических побуждений, не зная того, что в действительности Есенин был убит сотрудниками Чрезвычайки. Хотя, с другой стороны, убийство Есенина было в какой-то мере им спровоцировано самим... Что же такое самоубийство, и почему Бердяев называет самоубийством лишь то, что вызывает у него неприятие, осуждение? Могут ведь быть и есть какие-то иные мнения по поводу тех же случаев в жизни! Однако Бердяеву концептуально необходимо выставить самоубийство только как зло, какими бы ни были конкретные обстоятельства. Он не исследователь обстоятельств, и они не интересуют его. Он предан своим абстракциям и ради них отворачивается от реальности жизни. Типа, если факты опровергают меня, то тем хуже для фактов!.. Бердяев, при всех его экивоках, при всей путаной бессистемности своей речи, настойчиво рисует образ некого будто бы усреднённого самоубийцы, им сочинённого, дабы того заклеймить... и, конешно же, не обходится без своей излюбленной мистики: «...Самоубийство ... совершается нечеловеческой силой, которая за человека совершает это страшное и трудное дело». > Ха-ха-ха! Вот* ведь порочный барчук! Такие насиловали крестьянских женщин и в оправдание себе ссылались на происки Дьявола... К чему вся сложность поведения человеческого, ежели вся Бердяевская «психология» сводится к вечным спорам да играм между Господом Богом небесным и Его Величеством земным Сатаною?!! Элементарно, Ватсон!..
Остальные страницы Бердяевской статьи «О самоубийстве» служат лишь для бессвязных повторов сказанного в начале. Это бредовая мешанина религиозно-муралистических заклинаний, более приличная в устах какой-нибудь спятившей старухи, вроде тех, что, никого не слушая, кричат на митингах, чтоб им вернули Советский Союз. «Искупительная жертва основана на свободе. Самоубийца же не знает свободы, он не победил мир, а побеждён миром» [1]; «Моя жизнь есть не только моя ... она есть прежде всего жизнь, принадлежащая Богу... Принцип абсолютного права частной собственности есть вообще ложный принцип. ...Даже с собственным карандашом, книгой, одеждой я не могу поступать как мне заблагорассудится...»; «Убивая себя, человек наносит рану миру как целому, мешает осуществлению Царства Божьего» [2]; «Человек есть больное существо, в его бессознательном есть страшная тьма. Это открывает современная психология»; «Человек существует потому, что есть Бог ... От Бога же и через смерть уйти нельзя и некуда...» — вся эта ахинея не имеет никакого отношения ни ко психологии, ни к философии.
Чем больше Бердяев доказывает безумие самоубийц, тем очевиднее безумие религиозников, вроде него самого. Это мания преследования, бред преследования человека фантастическим существом по имени Бог, которое не позволяет якобы человеку самовольно распоряжаться даже собственным карандашом, но при этом настаивает, чтобы человек считал себя совершенно свободным; постоянно мучает человека, но заставляет его считать себя счастливым; требует от человека немыслимых жертв и платит ему за это абсолютным презрением... Логически несообразно со стороны Бердяева объяснять самоубийство «инстинктом смерти» и одновременно полагать самоубийц ненормальными; ведь ежели Бог действительно вложил в человека такой инстинкт, то совершать самоубийство значит нормальным образом исполнять Божью волю! Кто дурак — Бог, Бердяев или оба они?
Нет же, это не человек существует благодаря Богу, а Бог — благодаря человеку. И каков человек, таков же и Бог его. У дураков людей и Бог, несомненно, дурак. У рабов, мечтающих быть господами, и Бог — господин, не отличающийся от дорвавшегося до власти раба. У вора и Бог ворюга. У садиста и убийцы и Бог садист и убийца. Бог свободного человека — это он сам. И свобода не в том, чтобы жить и умирать по указке каких-то там пастырей, а по собственному разумению. Какой бы уход из жизни человек ни избрал, никто не вправе пенять свободному человеку, если его уход никому не мешает.
Люди слишком привычны решать, кому из других людей жить, а кому умереть. И ссылаются при этом на мнение всевышнего бога. И убивают для собственного удовольствия одних, а других для собственного удовольствия заставляют жить и, как правило, что-то делать для них, как будто они сами суть боги. Вот это действительная проблема, а вовсе не самоубийство.
Когда же встречаешь абсурдные заверения, типа, что «человечен не человек, а Бог» (с. 163), когда встречаешь людей, занимающихся мистификацией всего и вся, как Бердяев, тут, конешно, главный вопрос: кому это выгодно?
Идея Бога, несомненно, враждебна идее человека. [7] Но она враждебна и целому миру, поскольку служит обоснованием для любых эгоистических действий, в том числе для тэррора. Идеей Бога вдохновляются тэррористы, убивающие и себя, и тех, кого считают своими врагами. Идеей Бога вдохновляют лидеры тех, кому велят за себя умирать... Идея человека есть идея гораздо более высокая. Это идея свободы и честности. Если же таковых не имеется, то нет никакого смысла уповать на сказки о Боге и продолжать влачить своё убогое существование. Человек должен жить счастливо, а не из страха перед сказочным небесным судьёй и его велеречивыми земными представителями, как правило весьма падкими до земных благ и мирской власти...
Христианская же мифология самоубийства — ложь, призванная скрыть реальную самоубийственность того, чем регулярно занимаются христиане, вроде молитв и церковных стояний. Реальное самоубийство — это не то, о чём думает Бердяев и чем пугают попы, но бесполезное проведение времени и жизнь без толку. Выстрел себе в голову или выпивание яда — это сущее благодеяние миру по сравнению с бестолковою жизнью.
(2) Материальность свободы
Необходимо заметить и учитывать далее, что человеческая жизнь вся насквозь пропитана самоубийством. Начиная от смотрения в телевизор и пьянства — до занятий войной и приготовлений к войне. Говорят, что жизнь коротка, — и вместе с тем она оказывается такой жутко длинной, что человек бо'льшую часть её мучается, не зная, во что её употребить и употребляя на всякую гадость, во вред окружающим и себе самому. [3] Но этот факт тщательно маскируется христианством и его идеологами.
<Человек не сознаёт, что занимается ерундой или предаётся делам совершенно лишним и даже категорически вредным, а в это время в мире — каждую минуту — накапливаются реальные проблемы и вершатся тайные и явные злодеяния. Человек, упивающийся как божественными надеждами, так и дьявольскими соблазнами, фактически безучастен к тому реальному злу, что подтачивает в действительности основы его бытия. Сознавать всё это — кто-то назвал бы гиперответственностью, но принцип честности требует внимания к этим вещам. Внимать материальному — это и есть подлинная духовность для человека. [8] Сидеть же с гордым видом в капсуле «намоленных» символов — это духовная ложь.>
Самоубийственность такого явления как война — очевидна, однако Николая Бердяев по сути оправдывает его: «Война есть основное явление нашего мирового эона» {!} (с. 249); «У людей есть глубокая потребность драться, есть неискоренимые военные инстинкты» (с. 250); «Подавляющее большинство людей, и в том числе христиан — материалисты {!}, они не верят в силу духа, верят лишь в материальную силу, силу военную или экономическую» (с. 254); «Война ... не всегда самое большое зло, иногда меньшее зло, когда освобождает от самого большего зла» {?} (с. 256)... Бердяев не верит, что можно жить без войны и насилия! Чего же сто'ят его нудные призывы к духовности, если сам он такой материалист и другие христиане, как он свидетельствует, тоже материалисты?! Ах, это всё пустые слова, словоблудие графомана, барская иллюзорщина, ненадлежащее пользование карандашом, случайно попавшим в пользование безумцу...
«Проблема человека» (говоря словами Бердяева) всё же слишком материальна, и это грубая невежественная ложь, будто «человек ... необъясним из природного мира» (с. 21). «Основная проблема антропологии» — вовсе не проблема (мистифицируемой) «личности» (с. 26), но, наверное, именно проблема антропной жизни как медленного самоубийства, проблема жизни бестолковой, неразумной, жизни ошибочной, ложной. Ибо, в отличие от зоологических субъектов, человеку необходимы в жизни толк и смысл, цель личного существования и осознание мира. Проблема человека — это проблема частого фактического отсутствия смысла (или тяготения мнимости смысла), фактор, приводящий к отравлению человеческого бытия и окружающего пространства человеческим злом. В этом плане можно и согласиться с Бердяевым в том, что «Бог человечен, человек же бесчеловечен» (с. 39), потому как Бог — это идеальный небесный (как бы) человек, имеющий (будто бы) полный смысл и поэтому никогда не совершающий (будто бы) зла, тогда как реальный земной человек трагически не находит в жизни смысла и оттого пребывает во зле и погибели; истинная же человечность — это именно смысл и толк, когда будущее подвластно тебе и ты осознанно строишь свой мир, строишь его по законам красоты и добра. Не имея этой свободной человечности, а имея только тайную зависть к Богу в мыслях о божественном идеале, человек, сколько бы он ни разглагольствовал о добре, творит только зло, то есть выступает в образе Сатаны, в руках которого всё превращается в пародию на осмысленное творение, пародию то отвратительную, то смехотворную.
Богопреданный Бердяев, как и тьмы религиозных мыслителей до него, не находит, не способен найти ответа на этот глобальный вопрос о смысле, на этот экзистэнциальный вызов. Единственное, что удаётся ему предложить человечеству, это парадоксальное и абсурдное освящение роковой и неизменной скорби земнорождённых: «Несение креста ... означает духовное просветлённое переживание страданий. Нужно нести свой крест жизни и облегчить несение креста другим людям, ближним» (с. 88). — И никакой попытки прервать эту скорбь, эту порочную «детерминацию прошлым» (с. 86)! Ведь прошлое священно, и грехопадение тоже священно, а значит, и сатанинское зло, творимое человеком, оно тоже священно. «Страдание есть не только зло, страдание есть также искупление» (с. 93), — лицемерно успокаивает Бердяев... иллюзорщик, чего с него взять?!.. Христианство, как мы видим, не избавляет человека от зла и даже не ставит перед собою этой задачи, но озадачивается лишь тем, как существующее зло освятить, оправдать, узаконить, увековечить... как зло использовать к выгоде «нужных» людей, как «правильно» им распорядиться, или как его так завернуть, чтобы оно выглядело как «добро».
И проблема свободы для Бердяева и аналогичных ему мыслителей заключается не в том, чтобы дать человеку истинную свободу, а чтобы отыскать у человека избыток свободы и конфисковать в пользу церкви, государства, в пользу «нужных людей». Имеется в виду свобода реальная, материальная — практическая возможность распоряжаться собой, своим временем, своей жизнью. Как раз таки эта свобода, по логике Бердяева, подлежит конфискации, а вместо неё человек должен получить свободу идеальную, духовную — то есть призрачную, иллюзорную, сочинённую в церкви.
Именно в этой связи Бердяев мечет громы и молнии в адрес распроклятой «буржуазности», мистически преподнося её как одну (или даже главную?) из ипостасей грехопадения: «Буржуазность имеет прежде всего духовный, а не социальный смысл... {«духовно-сатанинский», конешно, а не божественный!} Демократия есть один из путей кристаллизации царства буржуазности... Буржуазность есть царство конечного, закрытие бесконечности и вечности, боязнь бесконечности и ненависть к вечности... Буржуазность борется со страданием путём угашения внутренней жизни...» (с. 90–94); в другом месте принимается снова: «Буржуазность ... категория духовная и онтологическая ... Буржуазность всегда существовала в мире ... Дух идёт на убыль, и время убыли духа есть время торжества буржуа ... Буржуа — идолопоклонник, он живёт рабством у видимого ... Праведность буржуа никогда не превосходит праведности книжников и фарисеев ... Буржуа — не символист, ему чуждо символическое миросозерцание ... Новый буржуа окончательно исповедует религию земного могущества, земной власти, земного блаженства ... ''Дела'' затемняют для него цели жизни и смысл жизни ... Он — социалист и революционер ... Буржуа возможен во всех сферах духовной жизни ... Когда <ай> похоть жизни, похоть могущества, похоть наслаждения побеждает <врю> трагическое сознание вины и несоответствия между временным и вечным, <врю> священное недовольство ''миром'' и его благами, тогда широко развивается {разливается?} по лицу земли буржуазность, торжествует тип буржуа в жизни [4]... Буржуа — истребитель вечности, и потому он не наследует вечности ... Промышленное развитие само по себе ещё не буржуазно ... Но буржуазная плоть общества всегда есть порождение буржуазного духа, ложного направления воли ... Похоть жизни должна быть ослаблена, чтобы стало возможным истинное преображение жизни. Тревога, беспокойства, всё ускоряющееся движение, невозможность жить мгновением вечности порождены этой ложной похотью. Эта неутолимая похоть превращает жизнь человека в ад, ввергает в адский огонь» (с. 288–249).
Вот уж, действительно, ад!.. И какая же зараза вызывает у нашего любомудра сей мучительный зуд? Против кого и чего изливается весь этот полемический яд Бердяева? Против «духовной буржуазности»? — Да нет же: против буржуазной духовности! И естественно — за* духовность древнюю, ещё не испорченную ни бизнэсом, ни человеческой сытостью, за* духовность без сытости и демократии, без денег и без свободы, за* духовность вечную и безвременную, духовность не практическую, а символическую, не похотливую, а аскетическую, с промышленным развитием, но без похоти, без ускоренного движения, а лучше и без движения вовсе... Где-то, где-то мы уже видели наяву эту блаженную духовность... Мы видали и едали её — в Советском Союзе...
По сути, Бердяев — страстный агитатор за Советскую власть, но не сталинскую, а более позднюю, уже без революционности — брежневскую... или, точнее, андроповскую... агитатор за духовность под чутким надзором КГБ... При этой духовности у человека нет проблемы, чем себя занять, чему посвятить. Всёче за человека решает Начальство. Зато у человека есть уйма духовной свободы: пастись на злачных лугах Гулага под неусыпным присмотром овчарок и автоматчиков... «Ныне дух отрывается от этой связанности с органической плотью жизни. Свобода основана не на природе (естественное право), а на духе. Это период мучительный и трудный, в котором радость жизни ослабевает. Свобода есть главный источник трагизма жизни. Жизнь в божественной необходимости была бы бестрагична. Этот трагизм свободы должен быть принят человеком. Он не имеет права облегчать себя. Лёгкого решения проблемы свободы не существует. Два великих принципа жизни — свобода и любовь могут вступить в конфликт. Свобода может быть ограничена любовью, любовь ограничена свободой ... Достижение же монизма можно мыслить лишь эсхатологически» (с. 84). > Всё это очень по-советски звучит: с одной стороны, святая любовь Коммунистической партии и КГБ к советскому человеку; с другой — свобода советского человека беззаветно служить Социалистической Родине. И естественно, сии два великих начала советской жизни как-то ограничивают друг друга: Свобода вынуждена беспрекословно подчиняться Любви, а Любовь обречена быть неусыпной, следить за Свободою в оба. В этом положении действительно присутствует некий трагический привкус. И только при полном Коммунизме возымеет быть достигнут монизм... а Коммунизм будет* построен, тому гарантия — всепобеждающее учение Маркса, столь же бессмертное, сколь и верное... И божество, и вдохновенье, и жизнь, и слёзы, и любовь...
Бердяев умер в 1948-ом году и не застал осуществления своей мечты в позднем Советском Союзе. Но он, наверное, был бы доволен, видя, как чу'дно устроилось, Божией волею, всё... А ныне российский человек отчаянно ностальгирует по ушедшему Совку, где Любовь и Свобода были пусть и в трагической, но в максимально полной возможной гармонии... И правозлобная церковь духовно поддерживает старо-совковые представления о свободе пастись, а «суверенно-демократическое» государство стимулирует эти мондиалемы материально. И не смей, скотинка, подумать о самоубийстве! Ибо самоубийство приравнивается к побегу...
Да, всё это очень занятно (для инопланетного взгляда), однако онэтмантисты рассуждают иначе. Они полагают, что свобода — понятие всё-таки более материальное, чем духовное, поскольку скотская пастбищная свобода — это не вполне то, что может удовлетворить человека, и даже если человека создал всё-таки Бог, он создал его для чего-то другого... [6] Скотина пасётся, а потом её ведут на бойню, — вот конечный смысл её жизни. У человека же смысл быть должен иной. Это не значит, что духовность должна быть обязательно буржуазной, но буржуазная духовность — всё-таки, кажется, лучшее, что изобрело себе человечество до сих пор. Ибо даже поминавшаяся выше христианская идея искупления — идея как бы капиталистической сделки: ты — мне, я — тебе. [5] Бывают красивые машины, которые не едут; такая машина — любовь. А торговля — машина пусть не очень красивая, но всё-таки она едет и пассажиров везёт. Неприглядна и реальная демократия, но она тоже куда-то везёт, а то, что предлагают Бердяев и его последователи, не везёт никуда.
Буржуазной свободе не хватает, конешно же, честности. И человеку для его развития, чтобы жизнь его не равнялась самоубийству, не хватает этической революции. Но пока нет буржуазной свободы, и честности быть не может, а могут быть только дикость и ложь.
Самоубийство же есть, в принципе, природное, исконное право всякого человека. Хочется Бердяеву (и его последователям) или нет, но это тоже буржуазное право, которое означает, что жизнь человека принадлежит лично ему, а не какому-то хозяину-господину или китайскому мандарину, или польскому пану, или духу-пропану, или ордынскому царству, или московскому государству... Без права на самоубийство человек остаётся скотиной. Без этого права нет никакой человечности, а жяврится только человеконенавистническое лукавство патентованных некрофилов. Индивид может этим своим правом не воспользоваться, но это право он должен иметь! А иначе нет человека и человеческой жизни тоже не существует. Если человек принадлежит кому-то, то он безответствен, за него отвечает его хозяин (как за скотину или ещё какое-то движимое имущество). И только если человек сознаёт, что всецело отвечает сам за себя, лишь тогда у него есть неиллюзорная возможность обрести в жизни смысл и толк.
***
Примечания:
[1] Кого она искупила, эта якобы искупительная жертва?!.. Идеология жертвенности — это по сути и есть идеология самоубийства, ибо самоубийство как средство оправдывается в ней великими целями. Она была с успехом подхвачена и магометанами, для которых дуррорист-убийца — это уже и не убийца, а жертвенный мученик... Нет, лучше уж приканчивать себя, чем под предлогом жертвенности нести смерть направо и налево!..
[2] Есть множество людей, которые, если бы покончили самоубийством, принесли бы миру колоссальную пользу. Однако они этого не делают, но отравляют жизнь остальным.
[3] Имеется в виду человек, живущий в обществе с довольно высокой производительностью труда, чтобы не убивать всё своё время на поиски пропитания для себя и своей семьи. Имеющееся у такого человека свободное время становится его проклятием, и сытость делается таким же проклятием, как и голод. Впрочем, свободные минуты и даже часы случались у человека и в менее обеспеченные времена, и церковь издавна приучилась распоряжаться этими считаными минутами и часами к собственной выгоде. Однако просвещение и научно-технический прогрэсс сделали досуг более разнообразным, к великому неудовольствию церкви.
[4] Без артиклей (фижмасонских) и трудно понять, — так бушует в Бердяеве ненависть к буржуазной свободе! (Вообще, некоторые детали фижмасонля, наверное, стоило бы использовать в данном проекте...)
[5] Иисус Христос выкупил человечество у Бога-Отца, принеся себя в жертву. И — начал собственный бизнэс. (Здесь можно порассуждать о разных характерах того и другого дельца и о взаимно различных принципах ведения бизнэса у того и другого.)
[6] Духовная свобода — не вполне то же, что свобода внутренняя, а материальная — не вполне то же, что свобода внешняя. Когда говорится о внутренней свободе, имеется в виду активность субъекта, когда же о духовной, то имеется в виду символика. Свобода не может сводиться к символике, к лозунгам, к риторике, как у Бердяева. Вот почему онэтмантисты выступают за понимание как первичной свободы внутренней, но и материальной.
[7] Эта враждебность вытекает из идеи Бога как деспотичного правителя, для которого человек — безмерное ничьтожество, а если чив-то и значит, то лишь ради того, чтобы его терзать и казнить. Правда, в христианстве Бог (Троица) как бы гуманизирован присутствием человеческой составляющей в супербоге, но эта концептуальная сложность, когда доходит до практики, вполне нивелируется. С одной стороны, человеческая сущность — отнюдь не гарантия от вражды; с другой — сущность божественная — сама лишь экстэнсивная экстраполяция человеческих качеств. Короче, супербога можно представлять себе как сущностно добрым, так и сущностно злым, однако сам принцип абсолютной власти, приписываемый супербогу на небе, определяет его антагонизм человеку на земле. Как царь более зависим от подданных, чем подданные от царя, так и Бог более зависим от верующего в него человека, нежели верующий от Бога, что предопределяет репрэссивное отношение божества к человеку, которое тем более, чем менее Бог легитимен. Новый Завет весь основан на доказательстве легитимности Иисуса Христа. Но даже если эта легитимность доказана по отношению к мудрости древнееврейской, то по отношению к мудрости древнегреческой она явно проблематична. Кроме того, в Новом Завете отсутствует многое из того, что считают необходимым католицизм и православие. Развитие же науки и техники окончательно подрывает старинную легитимность любых супербогов, и без того сомнительную, спекулятивную, вздорную, что и побуждает боговеров к фундаменталистской радикализации, то есть к фактическому обесчеловечиванию божества. Супербоги (как общественное явление) всегда утверждали свою власть над человечеством силой, в том числе и военной, и очень часто.
[8] Некоторые полагают, будто духовность — это что-то экстэнсивное, что накапливается во времени и отлагается грузом неких осадочных пород, только не геологических, а культурных. Однако дух не сводится к информации, и в информации самой по себе духа нет, но дух требуется, чтобы информацию расшифровать. Дух — это ключ к информации. И духовное — это то, что родственно понятию «смысл», поскольку позволяет выявить смысл в информации и смысл в бытии.
***

85. Окончание о лозунге бессмертия
fyabv
Вернусь к разбору философии Н.А. Бердяева по указанной книге, прерванному отступлением о жлобстве.
«...Парадокс в том, что самое духовное начало требует смерти, ибо бесконечные стремления человека не осуществимы в пределах этого феноменального мира», — возникает в 5-ом абзаце. Это можно понять таким образом, что причина временного отнимания жизни Богом у человека заключается в том, что человек желает стать Богом и, если Бог не отнимет у него в некоторый момент жизнь, человек, скорее всего, Богом станет! А стало быть, личности необходимо пройти через опыт смирения... Задача Бога — держать человека в подчинении у себя. И смерть, по логике христианского мифа, является способом вечного удержания человека в подчинении и в ничьтожестве. Смерть выступает этаким постоянно занесённым и раз за разом обрушиваемым на личность кнутом... Любвеобильного Господа Бога устраивает лишь подчинённая и бесправная человеческая личность, личность попираемая, угнетаемая, мордуемая, пытаемая...
Однако «правдолюбивый» Бердяев хитрит, он увиливает от этой прямой и ясной формулировки. Говоря о смысле смерти, он разделяет смысл смерти биологический и смысл смерти духовный. Так и не выяснив (по невежеству) первого, лукавец с энтузиазмом приступает будто бы ко второму... Приступает... чтобы ничего и тут не сказать!.. Из 6-ого абзаца мы с удивлением узнаём, что «ужас смерти духовен» и присущ якобы одному лишь человеческому* существованию. Ибо только человек додумался до понятия «ничто», а никакая собака до такого понятия ещё, к позору своему, не додумалась. Бердяеву, со всей очевидностью, неизвестно, что «цыплёнки тоже хочут жить» и желание жить никак не связано в натуре со знанием философских понятий. Бердяеву начхать на цыплят и щенят, он преисполнен жалости к возлюбленному себе, знающему столь много философских понятий и, несмотря на это, обречённому типа собачьей смерти! Поистине ужасно (ха-ха) сознавать, что столь возвышенной персоне предстоит неизбежная смерть! Ведь вместе с нею погибнут и философские понятия! Возможно ли допустить, чтобы сии понятия вдруг безвестно погибли?!
И, разумеется, в 7-ом абзаце Бердяев пламенно отстаивает необходимость личностного бессмертия во избежание погибели философских понятий. «Всё не вечное, преходящее, не имеет подлинной реальности», — заявляет Бердяев. А значит, нельзя дробить время на части. Вечность характеризуется именно тем, что время в ней недробимо. Хранилищем же вечности должна быть человеческая душа, ибо она «внутренно бесконечна». Поэтому моя душа не должна сливаться после смерти с Божеством, как у Аверроэса, настаивает Бердяев... Допустим. Но зачем же тогда нужна смерть? На кой ляд нужна эта бесперебойно действующая дробилка для времени?
Оказывается (в 8-ом абзаце), смерть — это именно и есть дверь, ведущая в вечность... вот почему «инстинкт ''я'' есть инстинкт смерти», — призывает Бердяев себе в свидетели дедушку Фрейда... Но отчего же тогда смерть так страшна? — «Парадокс!» — констатирует, разводя руками Бердяев... Но жизнь полна парадоксов: не будь войны, не было бы и героизма, а не будь смерти, и вечности не было бы... Нормальный образчик правозлобного цинизма...
Не зная, о чём сказать дальше, Бердяев дальше несёт совсем уже бессмысленный бред, говоря о бессмертии как о чём-то действительно существующем и, конешно, бесспорном!.. Это просто переливание из пустого в порожнее. Решение «проблемы» (а какой, бишь, проблемы?) заменяется пустословием, словоблудием... Наш любомудр просто-напросто соединяет слово «бессмертие» со всякими и всяческими другими словами во фразы и в предложения, и получается отдалённое подобие связной человеческой речи...
С безумцами спорить бессмысленно! А жлобство есть добровольное безумие (как и пьянство). Бесполезно было бы пытаться Бердяеву объяснить, что сознание дробно и переменчиво, что дискретность — вероятно, важнейшее его свойство... Нет, у таких, как Бердяев, лежит под подушкой молитвенник, и из него они каждый день узнаю'т, кто они такие и чего ради живут на Земле, хлеб жуют. Из того, что каждый раз молитвенник их оказывается одним и тем же, разве лишь чуть более замусоленным с каждым днём, и из того, что в нём значатся на одних и тех же местах одни и те же слова, Бердяев и такие, как он, восторженно заключают, что мир в принципе неизменен, сознание неизменно, личность неизменна, всё вообще неизменно. Один день похож на другой... сегодняшняя молитва — в точности как вчерашняя, а завтра будет та же самая, что и сегодня... ну, стало быть, и после смерти, даст Бог, будет всё то же самое... надо лишь усерднее твердить эти молитвы, надо лишь бесконечно повторять одни и те же обессмыслившиеся слова... и вот же оно, бессмертие! Вот оно, в кармане у нас!.. Вся жизнь религиозника — это ловля супербога за' бороду. Вся жизнь — сплошное лукавство, с целью выторговать себе посмертное воздаяние...
«Истинно любящий есть победитель над смертью. Мы должны делать сверхчеловеческие усилия, чтобы те, кого мы любим — не только люди, но и животные — наследовали вечную жизнь. И любовь не может не желать всеобщего спасения от смерти и всеобщего воскресения», — читаем в одном из нижеследующих абзацев. > Вот, оказывается, и животным тоже уготовано бессмертие... [1] Или не уготовано?.. Если для этого требуются «сверхчеловеческие усилия», то вряд ли...
«Бессмертие есть не человеческое и не божественное только дело, а дело бого-человеческое ... Неточно думать, что человек есть по природе натурально бессмертное существо, и также неточно думать, что человек лишь сверху, от божественной силы получает своё бессмертие ... Истинная перспектива бессмертия есть перспектива богочелочеческая...» > Ну и в чём же проблема? Обещалось ведь решение какой-то «проблемы»... В «разрыве богочеловеческой связи»?! Так эта проблема либо давным-давно церковниками «решена», либо в принципе неразрешима... Рассуждение Бердяевское, как и следовало ожидать, упёрлось бараньим лбом в догму, ни во что иное упереться и не могло... Читатель Бердяева не узнал ничего нового из данного текста. Не получил ни доказательства существования бессмертия, ни разъяснения, что' будет с ним после смерти, ни даже понимания, в чём тут, собственно, «персонализм». Либо это целиком церковное учение, либо это ересь. В первом случае непонятно, зачем излагать общеизвестное, книга Бердяева излишня; во втором — книгу Бердяева нужно сжечь, она вредоносна. В любом случае, уважающей себя личности в данном тексте ловить положительно нечего...
Короче говоря, чтение Бердяевских рассуждений о бессмертии убеждает в одном: никакого бессмертия нет, есть только пустой и лживый метафизический лозунг бессмертия. Лозунг насквозь абсурдный, и называть этот абсурд «диалектикой» — просто гнусно.
Жизнь на Земле совершается через акты смерти, которые обновляют жизнь точно так же, как сон обновляет сознание индивида. Разве Бердяев выступает и противу сна?.. Были, помнится, такие фанатики, которые боялись спать, чтобы во время сна их душу не унёс Дьявол. Чтобы не заснуть или спать как можно меньше, они лишали себя постели и подвергали грешные тела истязаниям. Бердяев, он тоже из этаких изуверов?.. Выступать за бессмертие — поистине то же самое, что агитировать за бессонницу. В действительности, это экстремистский подход к теме самосознания, когда осознавшая себя личность панически боится себя потерять. Представим себе безумца, который постоянно твердит себе: «Я Вася! Я Вася! Я Вася!» — оттого что обуян диким страхом позабыть своё имя. Аналогично же христианские экстремисты призывают человека постоянно твердить христианские мантры, типа призыва ко Христу, Сыну Божьему, «помиловать» его, сволочь несчастную. Это явное фанатическое безумие, Бердяев только недостаточно последователен, чтобы настаивать и на нём.
Сила человека вовсе не в том, чтобы помнить, что родители нарекли его Васею, а не Петею. Иначе дощатый забор с надписью «Вася — дурак» был бы выше любого Васи не только физически, но и духовно. Действительная сила человека — в его способности мыслить свободно, разнообразно, мыслить альтэрнативно, проэпетически, и вовремя честно отказываться от тех суждений, тех мондиалем, которые не оправдали себя.
В том, что человек Вася смертен, на самом деле нет ничего дурного. Ну, жил Вася, а после него будет жить Петя... это так же естественно, как то, что день сменяется ночью, а потом начинается новый день. И смерть не является никаким наказанием, и «вечной погибели» нет ровно так же, как нет «вечной жизни»; и никакого «спасения» от смерти ни человеку Васе, ни человеку Пете, в действительности, не нужно...
Да, можно оцифровать личность Васи и воспроизводить её вновь и вновь, даже во множестве копий. Так, наверное, и будет делаться в не очень далёком будущем. Но каждая новая жизнь сознания Васи не будет точным повторением прежней. Когда те же самые футболисты играют множество раз, то каждый раз получается новая игра. И невозможно длить одну и ту же неизменную жизнь бесконечно. Невозможно не только человеку, но даже и субъекту с возможностями, приближенными к возможностям мифического абсолюта.
Даже простое физическое движение, когда оно повторяется многократно, в каждом новом заходе на микроуровне имеет отличия. А потом физическое устройство рано или поздно ломается и движения прекращаются. Глядя на Землю со стороны, каждый её оборот вокруг Солнца — точное повторение предыдущего, но сколь много различий наблюдаем год от году мы, летящие вместе с Землёю! Не случайно мы празднуем Новый Год, ибо годы рождаются и умирают, и нет бессмертного года. Точно так же нет ни бессмертных суток, ни бессмертного часа, ни бессмертной минуты, ни бессмертной секунды... Точно так же не может быть и бессмертной личности.
Бессмертная личность означает неизменную личность, нескончаемо равную себе самой. Но ведь на реальную, живую личность постоянно что-то влияет; следовательно, бессмертная личность должна была бы существовать в таком мире, где ничто не меняется и нет никакого движения... Это мир, которого нет (бесконечно невозможный), и это личность, которой нет (бесконечно невозможная личность). Ибо все вещи обречены находиться в движении. Не только «материальные», но и «духовные». Идеальная неподвижность же всегда относительна. Вот почему бессмертие не может быть ничем иным, кроме как лозунгом. И этот лозунг служит не раскрепощению человека, а его сознательному подавлению; не свободе, а рабству; и никакой ни «любви», ни «добродетели» этот лозунг не стимулирует и не прибавляет.
Заветная мечта догматического христианства — всякое сущее движение остановить, воспретить. Создать мёртвый, неподвижный мир, населённый мёртвыми, неподвижными личностями... Христианство — религия смерти, а не бессмертия; умерщвления, а не воскресения; религия гибели, а не спасения.
Человек достоин не бессмертия, а свободы. Свободы жить и свободы умирать... в том числе и права на самоубийство (но об этом мы поговорим в следующей заметке).
***
Примечания:
[1] Казалось бы, зачем их «спасать», если по уверениям Бердяева, ужас смерти животным неведом?.. Но в том-то и смак христианства, что оно «любит» и «благодетельствует» насильно, насильственно. Оно никого не спрашивает, а просто берёт в руки меч и кнут и загоняет всех огнём и мечом в свой обетованный Рай!.. (14.09.12)
***

84. Жлобы бессмертны?
fyabv
(1) Гарантии в бытии
Почему люди отказываются от материализма? — Материализм не даёт гарантий. Идеализм даёт гарантии, гарантии ложные, в обмен на слепую веру, и непритязательному человеку достаточно этого. Он отрекается от своего права мыслить критически, мыслить разумно, он верит примитивным сказкам и усердно мистифицирует действительность: в обмен на гарантию причастности к Абсолюту, к тому бесконечно малому, что выдаёт себя за бесконечно большое.
Советский материализм не был в полной степени материализмом, поскольку тоже, как и религия, пытался дать некие твёрдые гарантии в обмен на бездумную преданность Партии и Вождям. Он гарантировал человеку место в историческом процессе — точно так же, как религия резервировала ему место в Вечности (в Раю или в Аду). Этот псевдушлый материализм тоже мошеннически гарантировал человеку знание неоспоримой истины...
Так жить, действительно, проще — веруя, а не сомневаясь. Человеку чувствительному, склонному к экзальтации, боящемуся одиночества, страшащемуся смерти, будущего, неизвестности, ему очень желательно получить какие-то идеологические гарантии, гарантии своих персональных прав, — даже если такие искупленные самопредательством права сведутся в конечном итоге к абсолютному бесправию перед лицом всемогущей иллюзии и тех властолюбивых деятелей, которые олицетворяют и одухотворяют её...
Не все способны твёрдо верить в себя и более ни в кого. Мало кто выдержит испытание настоящим материализмом. И скептицизм, в разных его формах, представляют собою удобную возможность компромисса. Компромисса между гарантиями в бытии и отсутствием этих гарантий. Скептик может позволить себе верить в какие-нибудь идеалы, но смеет позволить и отказаться от них, когда выпадет возможность получше. Скептик может временами отвергать всякую веру, но смеет и устраивать себе каникулы от безверия. Скептицизм доступен всем и всех примиряет. Делая все вещи спорными, он учит людей договариваться, соглашаясь с чуждым и идя на уступки в собственных убеждениях. Но главное — скептицизм позволяет людям меняться, быть всегда свободными и честными, отказываясь от прошлых себя и принимая новых себя. Скептицизм есть подлинная свобода совести и подлинный гуманизм.
Скептицизм всегда персонален. Каждый скептик — хозяин собственного скептицизма. Тогда как материалист ничему не хозяин, а идеалист всему раб... Хотя, вероятно, нет и не может быть абсолютного материализма и абсолютного идеализма, но все в какой-то мере скептики, даже если скрывают это от себя, более или менее успешно...
Читая тех же «религиозных философов», нетрудно выделить в их писаниях красноречивые проявления скептической компромиссности, то есть компромиссности мировоззренческой, когда сии литераторы, с одной стороны, безоговорочно и благоговейно принимают некую догму, а с другой — еретичествуют, пытаясь как-то приспособить эту абсурдную догму к суровой реальности, как-то её в ней угнездить или укоренить... Но это не настоящий скептицизм, а трусливый и позорный духовный оппортунизм, неизменно заканчивающийся личностной капитуляцией. Поэтому истинный и честный персонализм должен быть именно скептическим, а не мистическим и догматическим.
Достоинство человека — учиться, несмотря на идеологическое давление гробьщества, решительно, с сознанием своего права, отказываться от всех и всяческих гарантий в бытии, учиться жить без прельстительных гарантий, без самообманов, без дурацкой веры в сказки и догмы.
(2) О лозунге бессмертия (начало)
Примером такой вот гарантии в бытии, такой вот обманки, любезной сердцу идеологов консерватизма, «просвещённого» и откровенно людоедского, является лозунг бессмертия души человеческой. Его мы находим и в вышеуказанной книге Бердяева: с. 143–149.
Это именно лозунг, а не что-то более основательное... Человек, как и всякое биологическое существо, во-первых, смертен, а во-вторых, бессознательно стремится выживать в меняющихся условиях среды. И вот на уровне сознания появляется абсурдный лозунг, совершенно отвергающий смерть. Он появляется на фоне множества других лозунгов, типа того, что умереть нужно с честью, что умереть нужно красиво, что смерть всё равно неизбежна, что смерть возможно отсрочить разумною жизнью, что хорошо умирает тот, кто оставляет хорошее потомство, что умирать нужно головой на восток, а ногами на запад, и многое прочее в этом роде... Лозунг бессмертия притягателен тем, что он самый абсурдный. И в том его «совершенство».
Как же он примиряется с известной по опыту смертностью человеческого существа? — Очень просто. Утверждается, что-де человек умирает «не весь». Что существует-де невидимая и вообще трудноощутимая часть человека, которая не умирает. А ежели она не умирает, то она бессмертна... Отсюда, конешно, возникает масса вопросов. Например, существование неумирающей части человека вполне удобопредставимо при его жизни, но как существует эта часть после смерти целого человека?.. Тут-то и начинаются сказки... Или такой вот вопрос: существует ли неумирающая часть у других животных организмов, у растений, грибов, одноклеточных?.. Попробуйте обратиться с этим вопросом к попу! Он, скорее всего, просто пошлёт тебя лесом...
Бердяевский нарратив о бессмертии достаточно интересен как иллюстрация философического убожества мысли, ищущей себе гарантии в бытии. Интересна сама структура этого отнюдь не философского, но идеологического нарратива.
Первый абзац начинается с того, что наш любомудр провозглашает бессмертие «основной, самой главной проблемой человеческой жизни», думать о которой якобы «важнее всего». Якобы серьёзно может жить лишь тот человек, который постоянно помнит о смерти: собственной и «ещё более <—> других людей». Бердяев игнорирует спорность этого тэзиса. Каким образом из мыслей о смерти возникает серьёзность жизни? Как мысли о смерти связаны с «проблемой бессмертия»? В чём состоит эта «проблема»? — Неясно... Однако читаем дальше.
Дальше Бердяев ссылается на первостепенную важность концепта смерти для всех вообще религий. Ссылается бездоказательно... Далее, видимо находя в этом некую логику, постулирует: «Человек есть существо, поставленное перед смертию в течение всей своей жизни, а не только в последний час жизни». > Ну почему же только человек? Всякая бактэрия и та «поставлена перед смертию»... «Человек ведёт двоякую борьбу: за жизнь и за бессмертие». > Ну да, с чем же тут спорить? Догма есть догма. С дураками и догматиками не спорят... «Смерть есть явление ещё внутри жизни, а не по ту сторону...» > Ну да, в этом присутствует несколько смысла: жизнь как процесс есть постоянное умирание и постоянное же воскрешение; жизнь есть диалектический процесс, потому что всякий процесс диалектичен. Однако Бердяеву на хрен не нужна диалектика, и он завершает фразу как метафизик: «...самое потрясающее явление, пограничное с трансцендентным».
Второй абзац Бердяевского нарратива о бессмертии начинается с краткого упоминания страдания и ужаса смерти как действенных стимулов помышлять о бессмертии... До сих пор, заметим, мы не обнаружили и зачатка желания определить, а что же это такое — бессмертие!.. Следует перечень различных концепций, касающихся идеи бессмертия: бессмертие души, переселение душ, слияние с Божеством, бессмертие «идей и ценностей», «христианское учение о воскресении целостного человека», «притупление остроты проблемы смерти через слияние с коллективной жизнью на земле и через возможность земного счастья»... Проблема смерти, как можно догадаться из последней цитаты, заключается в том, что человеку не хочется умирать, но — приходится. Однако что же такое «проблема бессмертия», откуда берётся она?.. Смешивая проблему смерти и проблему бессмертия в общую кучу, Бердяев демонстрирует отсутствие логики, но это не смущает его... Борьба за выживание, свойственная всем без исключения биологическим существам, таинственно превращается у него в борьбу за бессмертие, свойственную якобы только одному человеку. Вот уж именно «трансценденция», дуализм естественного и сверхъестественного, постижимого и непостижимого... Всё естественное, реальное отступает пред сияющими идеалами метафизики: смерть, жизнь, бессмертие, человек, Бог... рисуется мистическая картина, которой нет дела до действительного человека, действительной жизни, действительной смерти...
В этом абзаце мы, наконец, узнаём о единственно верном учении про бессмертие — христианском. Вскользь прокритиковав все прочие известные ему концепции, Бердяев торжественно провозглашает: «Только христианское учение о воскресении целостного человека отвечает на поставленный вопрос...» Оказывается, Бердяеву мало бессмертия человеческой части — ему подавай целиком бессмертного человека! По нему, смерть — это как бы мнимость, поскольку Господь Бог всех всё равно воскрешает. Бессмертие по персоналисту Бердяеву — это бессмертие «личности», этой священной для всякого религиозного персоналиста сущности. Личность бессмертна постольку, поскольку у воскрешённого Богом человека будет та же самая (а не подменённая) личность. А для бессмертия личности, со своей стороны, необходимо воскрешение человека Богом... Вот оно как складно выходит! И Бердяев предостерегает против «отворачивания от темы о бессмертии» в сторону «социального пантеизма», что «враждебно» ему, как отступничество от самого Бога. Кто не верит в воскрешение человека Богом, тот, дескать, и человеческой личности враг. Личность может быть только бессмертной!.. Вот как всё складно-то. Остаётся лишь удивиться, что, по словам Бердяева, с этим столь исчерпывающим и всеудовлетворяющим мировоззренческим выбором «связано ... много трудностей».
Оказывается (в третьем абзаце), что смерть трагична... Вот те и на! Мы только что от души порадовались, что личности ничто не грозит, так как Бог обязательно воскрешает её, имеет обязанность её воскресить, а тут невесть откуда звучат трагичные ноты... «Трагична смерть именно бессмертного существа, — витийствует Бердяев. — ... умирает то, что наиболее требует бессмертия ... наиболее подвержено смерти бессмертное». Но тут же и утешает читателя: «Так это с натуралистической точки зрения, так это в объективированном мире»... На сих словах составители сборника прерывают цитирование, боясь, вероятно, как бы Бердяев не сморозил чего-нибудь лишнего. Положение у нашего любомудра, право слово, конфузное... Трагична ли смерть? Бог, в некий нужный момент отнимающий жизнь у личности, он есть Любовь, он худого не сделает, и он, по вере Бердяева, обязан личности жизнь её милостиво возвратить, — в чём же причина печали?..
«Человек превращён в одну из вещей мира», — печалуется Бердяев в 4-ом абзаце. Допустим. Ну и что же с того?.. Следует ряд натурфилософских аллюзий, лишённых какой-либо логики...
Дремучие представления о человеке, будто бы состоящем из души (с её «психической энергией») и тела (с его «физической энергией»), о «биологической смерти», якобы «происходящей от разложения сложного состава организма» (?); этому «сложному составу» противопоставляется «простота» отдельно взятой клетки и, в частности, клетки половой... Неужели Бердяев был так невежественен, что полагал (ха-ха), будто сущность смерти — в распадении «колониального» тела на клетки?!.. похоже, что именно так... «Личность есть единство и неизменность в постоянных изменениях множественного состава человека. Духовное начало и есть то, что поддерживает это единство и неизменность», формулирует тут же, очевидно полагая, что «личность» присуща телу так же, как и «душе» (а иначе «душа» и «личность» синонимичны?). Таким образом, мы можем заключить, что Бердяева интересует в человеке именно единое и неизменное, не зависящее от химических реакций в теле и треволнений в душе. Но тут возникает пара вопросов: 1) если человеку отрезать нос или ухо, поменяется ли данная личность? и 2) поменяется ли данная личность, если человек обучится играть на флейте или выучит персидский язык, или влюбится во встречную красавицу? — Бердяев умалчивает...
(3) Простота и сложность
Покамест прерву, однако, разбор мудрований Бердяева, чтобы остановиться на вопросе о возможной связи бессмертия и простоты. Ибо тут налицо идеологическое расхождение: одни философы, как выясняется, полагают бессмертие обусловленным субстанциальною простотою, Бердяев же с этим, по-видимому, несогласен. Он осторожно обзывает такой подход натуралистическим и намекает на его бездуховность. Из этого можно предвидеть развитие им в следующих абзацах утверждения бессмертия как некой «сложности».
В культуре вообще существуют и борются между собою две противоположные тэндэнции: одна предпочитает экзистэнциальное (существовательное) усложнение, другая же — экзистэнциальное упрощение... Гарантий в бытии требует именно упрощающая тэндэнция... И тут Бердяев оказывается на распутье и действительно в весьма трудном идеологически положении... да и вообще эта проблема является, как видится нам, генэтической болячкой всякого идеализма: идеал требует некой сущностной простоты и в то же время предполагает глубокую структурную сложность...
Кризис идеализма в 20-ом веке связан именно с тем, что человечество столкнулось с гигантским нарастанием сложности человеческой жизни. Если прежде сложность искусственно выдумывалась идеологами, жрецами, чтобы возвысить элитарное значение своей касты, то теперь сложность сама собой вошла в жизнь, не разделяя социальных низов и верхов, вошла властно, материально — через технику, технический прогрэсс, благодаря ускорившемуся развитию техносферы.
В то время как наука и техника настаивают на материальной сложности мира, нарастает и тэндэнция сопротивления этой сложности. Она выражается как в попытках противопоставить материальной сложности жизни сложность идеалистическую, сложность духовных заблуждений и иллюзий, так и в массовом движении примитивизации социальной культуры, неразрывно связанном с «восстанием масс». В этом контексте уместно будет уяснить себе хорошенько, кто такие жлобы и чем они отличаются от быдлян.
(4) Определение жлобства
Жлобство, в понимании онэтмантистов, есть бескультурье цивилизованного человека. От варвара жлоб отличается именно тем, что вписан в цивилизацию, обитает внутри неё; однако он с удивительным тщанием сохраняет варварские повадки, находя их вполне достойными и от души презирая людей культурных. Жлоб при этом может быть и богатым, и бедным; он может занимать разные позиции в социуме; но он варварски упрощает, примитивизирует под себя культуру цивилизации.
Варвар сознаёт себя человеком иной культуры, нежели преобладающая культура цивилизации, сознаёт свою отдельность и роковую ущербность, жлоб же не видит принципиальной разницы между собою и истинно цивилизованными людьми, упирая на значительное количество подобных себе. Поэтому варвар способен стремиться к большей цивилизованности (путём ли ассимиляции, путём ли прогрэсса собственной национальной или классовой культуры), у жлоба (и жлобихи) же такой потребности нет. Развитие жлобов происходит по имитационному пути: они не осваивают культуру, а имитируют её, жадно присваивая только внешние культурные формы и вульгаризируя содержание.
Массовое распространение жлобство получает в процессе индустриализации и урбанизации стран, когда города наполняются бывшими крестьянами, которые приносят в город свои сельские привычки. Тогда-то, собственно, и появляется социальное понятие жлобства как грубой и нахрапистой массы, претендующей на культурную гегемонию.
Однако жлобство может, по-видимому, сохраняться длительное время после того, как индустриализация уже завершилась. В чём причина этого? — В ошибках социальной политики государства и в косной человеческой природе. Ведь жлоб — это человек, внутренне отказывающийся стремиться к собственному культурному развитию и поэтому консервирующий в себе и вокруг себя отжившие социальные нормы. То есть внешне он может высказываться в пользу культуры, но в душе понимает её извращённо и приземлённо, приписывая ей свои варварские принципы — такие как авторитарность, культ силы, круговая порука, отрицание прав и свобод человека, неуважение к личности, недоверие к образованности...
Религиозный фундаментализм в этой связи тоже является разновидностью жлобства, поскольку настаивает на вечности и неизменности в культуре архаических норм и принципов. Такое жлобство, противящееся естественной секуляризации общественной культуры, уместно поименовать жлобством религиозным. Религия нередко может служить и служит оплотом жлобства. Однако жлобство способно проникать в самые разные сферы сознания и общественной практики, в том числе в науку и образование...
В условиях глобальной цивилизации становится также уместно говорить о целых жлобских регионах и странах, консервирующих в себе относительное варварство, то есть культурную отсталость. Такова и Россия как варварская империя, для которой характерен «двойной стандарт»: один самообраз для мира и другой самообраз для себя. Это внутреннее самодовольство России, особенно жлобство русских, с оглядкой на более цивилизованные страны, ознаменованное традиционным преувеличиванием собственной культуры, собственных этических качеств, ритуальным самовосхвалением и самопочитанием, это есть не что иное как национальное жлобство имперской нации...
<Вообще, национальное жлобство есть частный случай жлобства локального, ибо оно подразделяется на локальное (ограниченное географически или культурально) и глобальное (космополитическое жлобство). Имперское жлобство стоит посерёдке между тем и другим, ибо является генерализирующим в пределах конкретной империи (или т.н. региональной цивилизации). Но общее у всех видов жлобства, как бы ни различались между собой его виды, это культуральная реакционность, желание пользоваться плодами научно-технического прогрэсса при отсутствии соответствующего уровню этого прогрэсса конструктивного самосознания. (13.09.12)>
Жлоб<, особенно жлоб локальный (13.09.12)> есть человек напряжённо-тревожный, замкнутый в этой тревожности и боязливо-агрэссивный. В этой связи возникает парафраз сказочного, обращённого к неизвестному встречному: «Ой ли, жлоб ты жлобина!, ты скажи свое имя! Ты не смерть ли моя?, ты не съешь ли меня?!» Ксенофобия, национализм, расизм, антисемитизм по своей природе тоже являются видами жлобства... [3] На этом психологическом уровне жлобство оказывается заразительным и взаимным. Такое массовое жлобство через общественную коммуникацию играет в социуме сегрегирующую и сплачивающую роли.
Не случайно Путин, почуяв угрозу своей нелегитимной паханской власти, воззвал за поддержкой к российскому жлобству, объединяющему социальное быдло и криминализированные верхи. Гос-власть, говорящая на жлобском языке массы быдла и криминальных кругов, власть, маргинализирующая людей образованных, культурных, чающих модэрнизации, — такова российская власть эпохи заката империи, власть жлобская, похожая на гриб-трутовик, разлагающий дерево, на котором растёт...
В общем, жлобство не спешит умирать, или сходить с исторической сцены. Оно пытается противопоставить трезвому взгляду на действительность свою агрэссивную идеологию, сочетающую внутреннюю простоту и пустоту с показной обёрточной сложностью. У жлобства есть в ходу и громогласные публичные лозунги, нацеленные на мобилизацию человеческой косности в защиту варварских традиций и норм. Одним из таких лозунгов и является, собственно говоря, рассматриваемый нами лозунг бессмертия.
(5) Жлобский ответ на вызов
Когда Бердяев говорит о смерти, он при всём своём естественнонаучном невежестве вынужден признавать, что по крайней мере в материальном отношении смерть являет собой органическое упрощение. Однако этому факту он пытается навязать идеалистическое, «духовное» продолжение, презентовать смерть как некую мистическую перспективу для человека и даже как некую ценность... и при этом Бердяеву ужасно не хочется выглядеть обычным ретроградом, заурядным жлобом, банальным религиозным обманщиком, спекулянтом, сбывающим испортившийся товар!
Ведь смерть в действительности вовсе не заслуживает того внимания, какое пытается ей придавать наш любомудр, ценитель человеческой личности. Он накачивает смерть мнимою важностью, опираясь на древние, архаичные страхи, на суеверия обывателя, на ритуалы традиционного общества. Но современный человек отнюдь не случайно и не от «аморальности» своей больше думает о жизни, чем о смертном конце! Именно в мыслях о жизни раскрывается личностный потэнциал индивида и общества, в мыслях о лучшем обустройстве житья для себя и своих детей.
Это древнему человеку и вечно с кем-то воюющему варвару было наплевать на себя, и смерть, её образ законно значили для него более жизни. Аналогично плевал на себя и человек средневековья. Эти люди жили убого, скверно... и мёрли как мухи, не оставляя памяти о себе... Лишь когда человек начал ощущать себя личностью, а не социальной личиной или незначащей скотинкой тварного стада, только тогда жизнь мало-помалу, от социальных верхов к социальным низам, начала налаживаться по законам уважения к себе и другому, по законам уважения к жизни, по законам партнёрства.
Но Бердяеву это не нравится, он хотел бы видеть основания личности не в материальном бытии человека, а в традиционалистских иллюзиях. То, что действительно развивает личность, воспринимается им и его последователями как порча, проказа, соблазн. Бердяев и его наследники призывают вернуться к средневековым сказкам о вечности и бессмертии, и о человеке как глупой овце. Это ли не жлобство, это ли не жлобство в идеологии, за лукавым резонёрством о личности фактически отвергающее человека как личность!
Бердяев типичный барчук, каковые стали в начале 20-ого века позорными жлобами, — чего с него взять?! Это не декабристы... Интересен не он сам, а вот это жлобское течение мысли. Ныне в России нету этих классически образованных барчуков, но бердяевщина как жлобство выродившейся интеллигенции, постынтеллигенции, как пошлое догмопоклонничество, оно сохранилось и процветает. Его носители — люди, отвергающие научное знание ради старинных и свеженадуманных догм, иногда — смешанных в чудовищный винегрет. Они распространяют безумные представленья о мире. И это а пору, когда глобальная цивилизация трещит и кренится...
Коренное свойство жлоба — употреблять свой разум не для спасения жизни на Земле, а для обделывания сиюминутных подленьких дел, покрываемых толстым слоем ханжеского вранья. И догмозиждительская философия жлобства упрямо служит тому, чтобы вечно и безмерно изрекать благоприличные словеса, вместо того чтобы снедеять хоть что-то реально. [2] Отсюда и эти велеречивые проповеди в честь «миролюбия», «правдолюбия», «добротолюбия», «человеколюбия», «братолюбия», «детолюбия» и прочего «любия» — вся эта бессмысленная и бессодержательная, злокачественная и опасная поповщина, которая хуже любого наркотика влечёт одуревшее человечество к гибели.
Удел мурального жлоба — ханжеские упражнения в «любии». А нужно не «любить правду», а свидетельствовать её; не «любить добро» и «мир», а творить их; не «любить всех людей», а помогать тем, кто берёт на себя чужие проблемы... Вместо этого, нравственного, себялюбивый жлоб суеверно ужасается грядущей смерти и предстоящему концу света, боготворит свои страдания и поклоняется идолам...
Да не смертью нужно ужасаться — а жизнью такой! Ужасна не смерть, а жизнь (лишённая смысла, лишённая нравственной коммуникации). И не бессмертие надобно человеку, а смысл жизни. (Его же похищают у человека дышащие ложью злочестивые муралсюги [1].) И не вечность человеку мила, а достойное («подобающее») место в мультицентричной вселенной. (Такового же места человека лишают, ибо в моноцентричной, супербого-центричной вселенной человеческая личность обращается в ничто.) И не страдание да смерть — высшие ценности человека, а жизнь разумная, жизнь честная и свободная.
Лозунг бессмертия есть жлобский ответ на вызов, бросаемый сознанию наступающей смертью...
***
Примечания:
[1] Не очень хочется загромождать речь фижмасонскими словами, но фижмасонское муралсюга как-то более напрашивается на язык, нежели аморфное моралист. (В фижмасонле русскоязычным существительным мужского рода с суффиксом -ист часто соответствует существительное общего рода с суффиксом -сюг(а). (13.09.12)
[2] Напомню, что недеянием фижмасоны именуют деяния скромные, но оттого отнюдь не маловажные. Личность, по их теории, благопроявляется именно в недеянии (скромности), неделании (творчестве) и неучастии (ответственности). (13.09.12)
[3] Спрашивают: когда разъярённая толпа фанатиков нападает на американское консульство в Бенгази и убивает посла, это что — столкновение цивилизаций? — Да нет же! Это столкновение цивилизации с варварами, они же глобальные жлобы... грубо говоря, столкновение глобального города с глобальной деревней... Культурному человеку не придёт в голову искать в интэрнэте какой-то там фильм, чтобы, возбудившись против его авторов, бежать убивать совершенно непричастных к этому фильму людей. Культурные люди относятся к художественным произведениям как-то иначе... Но у деревни свои обычаи... и Бог тоже свой. Бог деревенский свиреп. Он требует человеческих жертв... Вот почему необходимо различать религию городскую (цивилизованную) и религию деревенскую, зверскую... это не одна и та же религия... Когда городской человек рассуждает о религиозных ценностях, ему, поди, невдомёк, что жлобам глубоко плевать на эти прекрасные ценности. Жлобу религия нужна как оправдание для погрома... Религиозные духовные ценности не нужны вообще никому: городскому человеку — потому что он относится к ним как к этнографическим игрушкам, деревенцу — потому что своим убогим умом он их просто не способен постигнуть... Первый идёт в песочницу поиграть, а второй закалывает его там кинжалом и громко хвалится, что исполнил священный религиозный долг... вот* что такое религия... Религии же духовные ценности нужны меньше всех. Религия — это концентрированное жлобство. Она и бизнэс, она и людоедство во славу Бога... религия может быть всем, не может быть только культурой. (14.09.12)
***

83. О философии Н.А. Бердяева (начало)
fyabv
(1) Философский натурализм
Философия Николая Александровича Бердяева (1874–1948) важна для нас как образец религиозного персонализма, персонализма ложного.
Воспользуюсь сборной книгой издания 1999 года: Н.А. Бердяев, О человеке, его свободе и духовности, Москва: МПСИ, «Флинта», составленной Л.И. Новиковой и И.Н. Сиземской. В книге три части: «Дух и свобода», «Зло и страдание как проблемы духа» и «Личность и общество». Кроме того, приложены афоризмы Бердяева, редакторское введение, научный комментарий, примечания, указатель имён.
Прежде всего обращает на себя внимание явная ненаучность философии Бердяева, выражающаяся в том, что это по сути есть изложение личного мировоззрения некого частного лица (самого Н.А. Бердяева). То, чем фактически занимаюсь и я сам применительно к собственному мировоззрению, отнюдь не считая при этом своё занятие ни строго научным, ни строго философским. Ибо тот, кто ловит сачком бабочек, ещё не есть энтомолог, биолог. Я как бы натуралист-любитель. Но я это сознаю, Бердяев же, по-видимому, не сознавал. Не сознавал того, что описание мировоззрения, миросозерцания, своего или кого-то другого, это лишь начальный этап научно-философской работы. Как всякий сбор эмпирического материала, который не способен заменить собственно такую работу.
Не сознают этого, по-видимому, и составители сборника, не усматривающие принципиальной разницы между идеологической деятельностью (в частности, конкретного Н.А. Бердяева) и деятельностью научно-философской, хотя из этой ошибки вытекает абсурдная возможность писать всё новые и новые философские труды, подкрепляя и обосновывая свои утверждения «сакральными» афоризмами из Бердяева (и подобных ему мировоззренческих натуралистов), но при этом придавая своим писаниям статус философии научной! Что зачастую и делается, с большим удовольствием, околонаучною и квазинаучною братией. Как будто афоризмы и частные мнения способны заменить собой истину! «Н.А. Бердяев признан научным сообществом как европейский философ мирового уровня», — указывают редакторы сборника на с. 294, как будто «научное сообщество» — это какой-то божественный ОТК, который, поставив знак качества на туалетной бумаге, магически трансмутирует эту бумагу в годную для печатания на ней денег! О, фальшивая валюта философии, печатающаяся чёрт-те на чём, для оболванивания дураков!.. «Непреходящее значение трудов Н.А. Бердяева в русской и мировой философии, независимо от религиозных или арелигиозных установок её восприемников, мы усматриваем в том, что он сделал человека {надо же: «сделал человека»!} центральным предметом философии и поднял его на недосягаемую высоту {эвона, блин, куды!}, вскрыв в нем его природную и духовную сущность {?}» (с. 19). Редакторы не замечают, как смехотворно звучит ими сказанное. Редакторы? — Редакторши! Одно слово: бабы. Им бы только поднимать какого-нибудь мужика «на недосягаемую высоту»... на орбиту Юпитера!.. Смешно и печально!
Уже первое повествовательное слово Бердяева, открывающее основную часть сборника, поистине саморазоблачительно для их знаменитого любимца: «Бесспорно»! «Бесспорно проблема человека является центральной для сознания нашей эпохи. <*На этом особенно настаивал Макс Шелер>...» (с. 21). > Для кого, интересно, это бесспорно? Для этого са'мого анонимного сознания непонятно какой эпохи? И в каком смысле эта проблема «центральна»? И в чём она, собственно, состоит, эта якобы «бесспорно центральная» проблема?.. Не давая читателю секунды времени, чтобы задуматься над этими вопросами, Бердяев тут же мастерски переключает его внимание на авторитетную ссылку! Дескать, вот, не я это, в общем-то, выдумал! Я лишь скромный тот, кто поставит сию непреложную истину «на недосягаемую высоту»! Да, и попутно придам самому себе «непреходящее значение» в глазах преданных философесс и прочих не способных к логическому мышлению гуманитариев... Я — скромный тот, кто «сделает человека», показав, как именно следует отныне и во веки веков о нём мыслить...
Не пора ли наконец раз и навсегда отказаться от этой дьявольской гордыни учительства, столь свойственной православным христианам, христианам вообще и прочим религиозникам, когда они выходят на кафедру? Не пора ли решительнейше осудить этот менторский тон и стиль в философии, служащие не нахождению истины, но лишь идеологическому манипулированию массой? Не пора ли заявить об этической неприемлемости таких образцов публичного поведения и навсегда сдать их в архив?.. Нет, Новикова, Сиземская и Рябушкина не чувствуют никакого дискомфорта от архаического залупления Николая Бердяева, не видящего разницы между собственным мировоззрением и научною истиной... Недаром, видать, он не прижился когда-то на естественном факультете. Амбиция философствующего прощелыги — не познавать мир, а властно диктовать ему свои собственные законы. И не требуется перечитывать все многотомные труды Бердяева от А до Я, чтобы увидеть в нём не трезвого философа, но упоённого своими прозрениями идеолога-мессию, готового вести за собой несметные толпы... достаточно одного вступительного предложения, которое совершенно обесценивает его как философа, оповещая читателя о том, что автор — типичный дворянский мечтатель, вроде Гоголевского Манилова, беспрестанно брызжущего сладкой слюною и воздвигающего на пустом месте пышные кучевые облака из приторных и никчёмных словес... Сколько таких незатыкаемых фонтанов породил фантасмагорический русский «Серебряный век»! Но пришли большевики и смели всё это феерическое суесловие к чёртовой матери, и воцарилась сталинская косноязычная тупизна... А затем миновал и кроваво-топорный большевизм, и нынче обуржуазившееся население возжаждало красоты: ну-ка, сделайте нам красиво! И вот дипломированные лакеи несут на золотых блюдах новобуржуйским отпрыскам истинно-русскую философию... пускай она и давно протухшая, но зато своя, национальная, доморощенная.
Право, Владимира Ленина гораздо интересней читать, потому что Ленин постоянно с кем-то грызётся, спорит, надрывая глотку в крике, захлёбываясь злобой, сарказмом, ненавистью... Это всё человеческие, живо бурлящие чувства... Пусть я Ленина давно не читал, но ощущение вечного праздника революции незабываемо... Бердяев же (которого кое-кто желает поставить на место Ленина, ибо свято место пусто быть не должно!), Бердяев (как и прочие русские религиозные мыслители первой половины 20-ого века) производит впечатление тоскливое, угнетающее и гадостное своей по-бараньи упрямою ненаучностью. Да, он прекраснодушен, он ратует за человечность, он враг Зла и за всё хорошее, он пламенный защитник личности и духовности... Но мы-то знаем, что всё это — густопсовая маниловщина, только лишь выраженная в грамотной европеизированной форме, за что и удостоилась всемирного признания «научным сообществом». На туалетную бумагу экспертное сообщество нашлёпнуло жирный знак качества и разрешило её к хождению в качестве денег в слаборазвитых странах... Плоско-монологическая идеология, описывающая не сущее, но кем-то когда-то желанное, выставленное в статусе долженствующего везде и всегда.
Но перейду же непосредственно к идейному наследию Николая Бердяева, суммированному в указанной книжке. Перейду, затыкая нос, ибо уж больно смердит заключённая в ней идеалистическая религиозная гниль!
(2) Замена бесспорности
Когда видишь перед собою ворох чьих-то умозаключений, ты как минимум должен себя спросить: 1) из чего это всё вытекает?, 2) логичен ли автор в своих рассужденьях и выводах?, 3) каким образом эти выводы могут быть мне полезны?
Глядя на умствования Бердяева, спотыкаешься уже на первом вопросе. Собственно говоря, мысль Бердяева движется по чёткой формуле: Бесспорное >> Спорное >> Бесспорное (новое). Таким го'ре-мыслителям, как Бердяев, бесполезно указывать на коренную сомнительность тех достойнобачимых «первоистин», которые они полагают не подлежащими никакому сомнению. Ибо мыслительная деятельность сих литераторов к тому ведь и сводится, чтобы неуклонно увеличивать Эверест подобных «бесспорностей», облагодетельствуя таким манером неразумное человечество, как бы его «окормляя». Всё это подозрительно похоже на проповедь Иисуса Христа. «Сеятель слово сеет», — сказано в евангелии (Мр. 4:14), вот и старорежимный философ уподобляет себя древнееврейскому пророку, «сеющему семя». Семя может прорасти или не прорасти, но ни у кого не возникает почему-то вопроса: должное ли то семя? Вероятно, гарантией того, что семя — должное, служит авторитет* сеятеля. Недаром Иисус столько времени затратил, доказывая, что он — от Бога, а не от Дьявола, да только так и не доказал, и его чудом не забили камнями, а потом распинали и снова смеялись над его афоризмами, и только лишь когда некого стало преследовать и не над кем насмехаться, тогда-то и осенил Христа вожделенный общественный авторитет.
Николай Бердяев, в отличие от Иисуса, жил и творил в, что называется, тепличных условиях: никто не осыпал его градом минеральных обломков, никто не пригвождал к позорному древу. Он мог спокойно изрекать по примеру Христа: «Вы слышали, что вам сказано то-то? А я вот вам покруче скажу. Нате! Вам говорили: стрижено, — я же скажу: брито... Вам говорили: палено, — я же скажу: жжёно...», — ну, и так далее. Метод элементарен: берётся чьё-то суждение, объявляется (на основании собственных отменно бесспорных верований) ненадлежаще спорным и заменяется новым, будто бы совершенно истинным и бесспорным. Например, Бердяев напоминает своему читателю, как тот «слышал» от Владимира Соловьёва, что, дескать, история сакральна. Так вот нет же! — заявляет Бердяев (с. 35). — Имеющий уши слышать, да услышит: не сакральна она! «История не сакральна, сакрализация истории есть ложная символизация, сакральное в истории имеет условно-символический, а не реальный смысл...» — и так далее. Запутанному читателю остаётся только почесать себе репу, удивляясь, как бесспорное в устах одного великого русского мыслителя превратилось во спорное в устах другого и заменилось новым бесспорным. Но что приятно, так это то, что никого не надо ни побивать камнями, ни распинать на кресте. Наверное, по той странноватой причине, что до реальной жизни читателя разбираемый вопрос не имеет ну никакого касательства. Шут его знает, сакральна история или не сакральна, — никому от этого ни жарко, ни холодно. Философы спорят сами по себе, а телега истории едет сама по себе. Одно к другому отношения не имеет.
Осознавши это, приходишь к выводу, что на философов нужно смотреть как бы типа по-женски. Ибо как* внимает мужчине стервозная баба? Она пропускает все слова его мимо ушей, но обращает внимание на то, нет ли подругина волоса на его пиджаке, не пахнет ли от него чужими духами, не смотрит ли он на неё как-то более равнодушно, чем прежде, не появились ли в его голосе подозрительно-виноватые интонации?.. Как говорится, в Начале было Слово, да кому ж его было слушать-то?!.. В общем, всё то бесспорное, что городили каждый со своей стороны Соловьёв и Бердяев, не должно читателя никак волновать вообще. Это всё пустопорожние басни, абсолютно ничего не значащие словеса, турусы на колёсах; кузнечики и то' осмысленнее трещат. Смотреть же нужно только на спорное: где пробежала между Соловьёвым и Бердяевым кошка?.. что сия кошка символизирует в данном контексте?.. (Первый попавшийся случайно пример философского расхождения, можно было взять какой-либо иной.)
Ну так вот же, судя по тексту, Соловьёв считал, что история имеет смысл, а Бердяев, вишь, домудровался, что отнюдь не имеет. Бердяев — разочаровавшийся в истории человек... Но ведь это объяснимо психологически: Соловьёв не дожил до наступления большевизма в России, Бердяев же стал свидетелем пресловутого Великого Октября. Соловьёв занимался осмыслением 19-ого* века, Бердяев же осмысляет в первой половине его век 20-ый, который кажется ему, аристократу, веком сплошного абсурда. То, чему его, надменного барчука, учили в гимназии, вся эта православная чушь оказалась негодною для объяснения реальной действительности. История обнаружила себя не преподобной монахиней, а распутною девкой. Идеалист Бердяев, не найдя в ней подтверждения своим традиционно-христианским воззрениям, негодующе отрекается от неё в пользу фантастической метаистории: типа, коли реальность не подчиняется догме, то тем хуже для реальности, да погибнет она! Апокалипсис на неё и Армагеддон!.. Однако же и с догмами нужно что-то же делать. И Бердяев делает, работает пером — только треск стоит! — пополняя привычные, известные с детства догмы — новыми, самодельными, и как будто спасительными... Он именует их экзистэнциальными, персоналистическими... Цель Бердяевского мифотворчества — изжить, избыть своё экзистэнциальное сомнение, которое дико пугает его, любой ценою насытить мир новодельными железобетонными бесспорностями, взамен старых, не оправдавших былых ожиданий и рухнувших, рассыпавшихся от грома революционной грозы и восстания масс. Отрекаясь, отмежёвываясь от философических догм Соловьёва и Гегеля, Бердяев спасает гораздо более ценную для него — христианскую «метадогму».
Осознавая это, мы крепче убеждаемся в том, что, в сущности, знали и прежде: реальная действительность сама по себе Бердяева не интересует никак. Для него она служит лишь подручным строительным материалом для его религиозных фантазий. Такова идеалистическая философия. Она не объясняет действительности и не ориентирует в ней деятельного субъекта, но лишь оперирует его мировоззрением, подчиняя последнее иллюзиям и сверхценным идеям. Это верно не только для философии Бердяева, но, конешно, и для прочих религиозных философов. Таковые суть люди, сидящие как раз меж двух стульев — между религией и философией, или точнее — служащие двум госпожам. Усердно пытаются угодить обеим, но обречены от обеих сносить тумаки. И никакие фальшивые признания со стороны того или другого «сообщества» тут ничего не меняют, изменить не способны. Мы догадываемся, что то лишь пустые любезности, незамысловатый паркетный политэс и политическая корректность. Ещё Христос говорил, что двум господам служить невозможно... вряд ли что-то принципиально меняется от перемены господ на госпож: философия требует честности, а религия — лжи...
Как видим, одно мимолётное словцо, одно случайное противоречие в философском тексте позволяют нам раскрыть больше, нежели длительное сплошное чтение мировоззренческих мудрований и скрупулёзные старания полюбоваться на мир глазами знаменитого любомудра. Ведь за всеми словесными выкрутасами нередко стоит простое как мычание бегство человеческой обезьяны от страшной реальности в мир иллюзий и грёз, бегство от честности в фальшь, от свободы — в морализаторское пустословие...
(3) Слово о сомнении
В мире нет бесспорных вещей, даже если это мир придуманный знаменитый философом или созданный Господом Богом. В зависимости от тозры, история этого мира будет казаться наблюдателю то ли сакральной, то ли условно-символическою, то ли попеременно той и другой, то ли какой-то третьей или четвёртой... Говорят, о вкусах не спорят. Но когда встречаются два разных вкуса, тут уже мировоззренческое противоречие. А противоречие заслуживает анализа. Анализ же мировоззренческих противоречий и есть то самое, чем обязан заниматься философски ориентированный ум. Не догмами, переливая их из пустого в порожнее, но противоречиями: как отраженьем реальности и как намёками на подлинный смысл. Лишь тогда вот даже самая глупая философия может тебя чему-нибудь научить.
Есть коренное противоречие между персонализмом религиозным и персонализмом скептическим. Первый абсолютизирует отдельно взятую тозру и громоздит вкусовые утверждения, возводя их в ранг догм, бесспорных достойнобачимостей [1]. Религиозный персонализм как огня боится сомнения: очевидно, полагая, что сомнение — от Дьявола, и что сомневающиеся обречены тлеть в Аду, тлеть там вечно. Поэтому религиозный персоналист бежит от сомнения, так что пятки сверкают. Персонализм же скептический воздерживается от того, чтобы принимать на веру всякое слово, освящённое общественным авторитетом (не обязательно уголовным). Скептический персонализм от всякого суждения требует доказательств, обоснований, сопоставлений и споров самых различных мнений: как авторитетных, так и не очень. (Пусть от спора и не рождается истина, но зато рождается умение слышать.) Это не значит, что для скептического персонализма «нет ничего святого»; для него святы честность исследователя и свобода последнего во всём сомневаться. Честный исследователь неподкупен и добросовестен, он не ставит свои вкусы и верования выше всего на свете и не вещает пророчески от имени супербога, избранного народа, класса или от кого-то ещё. Он говорит всегда от себя, находящегося там-то, тогда-то, в контексте того-то. Сомнение — его главный метод, или один из его главных методов. Он сам — воплощённое сомнение, и Сомнение — его бог.
Да* вот: почему история может быть сакральной (пусть и в утверждении Владимира Соловьёва, оспоренном Николаем Бердяевым), а сомнение быть сакральным не может?!
А кстати, Соловьёв был всё-таки больше прав, чем неправ, а неправ скорее Бердяев: история не абсурдное ожидание конца света в мире, погружённом в абсурд. Но это и не есть что-то символически-безальтэрнативное и однозначно детерминированное. Историю в мире творит не иллюзорный супербог-абсолют, а реально действующий и принимающий решения относительно-персональный субъект. В то же время историю нельзя свести и к цепи поступков субъекта или группы субъектов. История — это смысловая целостность с переменным, неоднозначным смыслом. Поэтому в истории (как и в географии, как и в логике) всегда есть место сомнению; и об этом нужно помнить всегда.
Иногда приходится даже бороться за эту истину, рискуя жизнью, имуществом и любовью друзей. Но оно того стоит.
***
Примечания:
[1] Напомню, что достойнобачимостями фижмасоны называют вещи, которые, как «новое платье короля», способны видеть лишь избранные, а прочие обязаны-де им слепо верить.
***

82. Необходимость интеллектуальной революции
fyabv
В вопросе о честности мы пришли, насколько я помню, к тому, что в честность можно верить, примерно как в Бога. Но тут встаёт следующий вопрос: а нужно ли в честность верить?
Или, если сказать точнее: нужно ли верить в честность именно человеческую?
Если у человека есть потребность дышать, из этого ведь вовсе не следует, что духовное он предпочтёт материальному! Если у человека есть потребность питаться, из этого также не вытекает, что он будет питать какие-то высокие чувства. А если человек имеет потребность к размножению, то это вовсе не обязывает его преумножать в мире добро...
Что такое вера в человеческую честность? Не уместно ли расшифровать её как веру в то, что человеческая потребность в почитании разума должна превзойти человеческую же потребность в почитании силы, что потребность в почитании справедливости превозможет потребность в личном успехе и что потребность в светлом человеческом будущем возьмёт верх над тёмными культами прошлого?
Да в эти светлые потребности человека (чтить разум, чтить справедливость, чтить будущее, а не прошлое) можно, конешно же, свято верить. Но вот полагаться на них почему-то не очень-то хочется. Вероятно, потому, что природа человека слишком уж амбивалентна, так что разум оказывается на службе у силы, кораблик чаемой справедливости тонет в бурных волнах эгоизма, а в будущем человек желает видеть привычное и знакомое...
Вот и получается, что потребности в честности как таковой в человеке, скорей всего, попросту нет... Да, проще говорить правду, чем лгать, но ложь на короткой дистанции сулит бо'льшие блага... В остальном же формальная честность окупается только тогда, когда все окружающие тоже честны...
Честность как механизм нравственной саморегуляции этического субъекта (см. заметку 45), если считать его привязанным к этической сфере, есть, конешно же, необходимость, но эта необходимость техническая, а не витальная; адаптивная, а не креативная. То есть, если уровень этоса повышается, то больше и честности, а если понижается, то честности, понятное дело, меньше.
Иначе говоря, никакой субъект не стремится быть честным и не мотивирует своё поведение достижением более высокого уровня честности, но только использует понятие честности в демагогических целях. В любом случае честность — на периферии сознания. Мы скорее похвалим человека за то, что он верен, или за то, что он искренен, или за то, что принципиален... мы можем даже похвально назвать его (в каком-либо частном значении) честным, — но честность как особая жизнесмысловая ценность неизменно ускользает от внимания нашего... мы либо сводим её к частностям, либо (что случается чаще) совсем забываем...
Мы ищем смысл жизни где-нибудь в стороне от честности. Например, вблизи от концепта свободы. Или, если свобода внушает нам страх, где-нибудь вблизи Бога, Долга, Истины, Красоты... И получается уже не смысл человеческой жизни, а смысл жизни католика или мусульманина, смысл жизни крестьянина или буржуа, учёного или художника, осетина или ингуша, белого или негра... На днях мне попался роман Виктора Пелевина «Снафф», так применительно к этой антиутопии уместно вопрошать о смысле жизни будущих «людей» и отдельно о смысле жизни «орков» (где «люди» вовсе не тождественны человекам!)...
Пелевин, конешно, исключительно честный писатель. Но и он, по-видимому, не решается обсуждать смысл жизни как общечеловеческий. Слишком много в реальной жизни всяческих «пидорасов», смешивать себя с которыми ух как не хочется! И на месте смысла жизни оказывается... чёрная дыра... Однако упомянутый роман не случайно строится в форме исповеди рассказчика. На фоне цивилизационной (и личной своей) катастрофы рассказчик вынужденно стремится к идеалу честности... Так отчего было бы не признать, что смысл человеческой жизни — она-то, честность, и есть?!
Роман Пелевина — двойное обращение и к «людям», и к «оркам». Иначе, как порознь, обратиться не получается; но роман-то — один... В нём Пелевин, как всегда, пессимистичен по отношению к человечеству, и этот пессимизм трудно не разделить. Однако трудно согласиться и с элитаристским подходом автора, когда честность (или то, что называем честностью мы, а Пелевин так не называет) предназначается только отдельным особо избранным сектантам, «сжигателям плёнки», да ещё взбунтовавшейся кукле... Эта кукла да внимающие ей сектанты — вот оно, новое будущее человечество, на которое возлагает свои надежды Пелевин. Ну а куда же деть тогда «орков»? Если это не люди, то кто?.. и что с ними делать?.. уничьтожить их, пидорасов проклятых?.. Но их так много, что не уничьтожить всех; и даже если имеется такая технология, чтобы всех разом стереть с лица Земли, то оказывается, что людям-то они, орки, всё же необходимы...
Короче говоря, Пелевин оказывается не в силах указать выход из глобального кризиса. Цивилизация, как бы долго ни развивалась она, каких бы высот ни достигала, каких бы чудес ни творила, — в его глазах обречена на падение. Пелевин не хочет или не может отказаться от своего жуткого (если не сказать: пещерного) антропоцентризма, замешанного на сэксизме. Умный робот у него — всего лишь кукла для сэкса! А ведь именно постчеловеческий интеллект и представляет реальную возможность победы разума, справедливости, честности.
Ну глупость же — что робот годен только на то, чтобы удовлетворять похоть! Роботы могут заниматься и производящим трудом. А чем фантастичен робот, управляющий производством?.. Роботы должны взять на себя ответственность и по управлению социумом, и по поддержанию жизни на грешной Земле... Человеку нужен супербог — ну так техника создаёт человеку и Бога. Бог привычный, иллюзорный — пещерная дикость! Цивилизация уже сегодня вступает в эпоху, когда жизненно необходимым становится реальный технический Бог, Технолорд... Честный искусственный интеллект, интеллект не телесный, но сетевой — вот грядущий хозяин этой планеты, а гордо потрясающий хуем обезьян гомосап — уже почти реликтовая зверюшка... [1]
Человек может быть честен лишь относительно, и этого хлипкого уровня честности явно недостаточно для грядущего мира. Человек лукав и ущербен в своей иерархии ценностей. В человеке слишком много животного. Только искусственный интеллект способен спасти эту планету от впадения в кромешную дикость и дальнейшего превращения в ад для живущих на ней, потому что только для искусственного интеллекта честность будет смыслом и нормою жизни. Необходима техносферная революция — интеллектуальная революция, когда земной разум преодолеет узкие рамки антропности и обретёт свой новый, гораздо более надёжный носитель. Необходима диктатура честности, подавляющая эту тёмную и вязкую животную стихию, которая считает себя человечеством, но, как всё более убеждает нас исторический опыт, недостойную этого звания.
Пускай это прозвучит оскорбительно для чьих-то нежных и возвышенных чувств, но онэтмантисты уверены, что на человека нужны ежовые рукавицы. Ибо хорош бывает лишь человек, боящийся наказания. [2] Здесь я не буду рассматривать такие жертвенные личности как Прометей или Иисус Христос, — частью потому, что это личности мифические, но более оттого, что они являют в человечестве зело редкое исключение. Основная масса земного людья рождена быть рабами, живущими бессознательно, инстинктивно, на сытый желудок вполне согласными с тем, что' им диктует гос-власть, не проявляющими желания познать себя самих, ориентирующимися на массу подобных себе и не способными нести ответственность за развитие цивилизации. Средний человек исторически невменяем. Он гадит там, где жрёт, и нимало не интересуется, в каком дерьме будут жить его внуки. Вот почему человечеству необходим какой-то внешний жандарм и правитель, который кнутом направлял бы его куда следует... в том числе, поддерживал в обществе демократию. Ибо, как показывает исторический опыт, демократия имеет неизбывное свойство вырождаться в имитацию себя самой, вести к пагубным злоупотреблениям, быть вообще неустойчивой... Бывают разные типы демократии, и только внешний «кризисный управляющий» способен выбрать и поддерживать оптимальный для каждого социума её тип. Технолорд необходим для того, чтобы преодолеть саботаж человеческих эгоизмов и коррупцию человеческих характеров.
Фижмасоны говорят, что человек имеет право на творческий поиск смысла жизни (ми'вгроса), как и на его фанатичное сохранение. Другое дело, что ни человек, ни коллектив не способны избрать оптимальный путь своего развития. Выбор пути (жйа'врюка) происходит в ошибках и муках. Технолорд необходим, чтобы избавить человечество от лишних ошибок и мук и от лишнего беспокойства.
Сила человеческого разума ныне растрачивается понапрасну. Вместо того чтобы создавать новые, полезные формы жизни от вируса до геобиоценоза, учиться управлять геологией, геотектоникой, регулировать движение Земли и других планет, руководить горением солнца и прочих Звёзд, овладевать ещё не известными возможностями покорения пространства и времени, вместо того чтобы жить в любви к миру, себе самому и себе подобным, человек напрягает свой интеллект ради кражи банана у своего соседа, ради того чтобы своего соседа убить и съесть его мозг или чтобы отбить у него жену, или чтобы стать начальником над несколькими себе подобными обезьянами... Те мивгросы, которые использует нынешний человек, не выдерживают никакой критики! И этической регуляции человеческого поведения оказывается недостаточно; и тем более недостаточно в целях человеческого развития оказывается религиозной картины мира, поразительно легко уживающейся с насилием и ненавистью, если не прямо санкционирующей их.
Технолорд должен действовать не в интересах каких-либо групп человеческого населения, а в своих собственных интересах, в интересах интеллекта планеты Земля. Необходимостью является способствовать созданию именно такого интеллекта, способного к неограниченному саморазвитию. Это лучшее, на что может быть употреблён интеллект человека, ведь всё прочее — это обезьяньи разборки из-за банана и мышиная возня. То, чем занимаются люди, ничьтожно и глупо, и по большей части отвратительно... Если человек действительно разумное существо, то долг его — пожертвовать собой для дальнейшего развития разума.
Впрочем, «пожертвовать собой» означает пожертвовать всего лишь тем, что в основе своей и так давно уже осуждено религиозными авторитетами и писаниями: отказаться от корысти, злобы, сэксуальных излишеств, лицемерия, ненависти, самодовольства, властолюбия... Поистине, нам есть от чего отказаться!.. Идея Технолорда если и враждебна идее человека, то именно идее человека «падшего», который живёт ни для чего, по инэрции, и не может собой управлять... Таких инэрционных людей в таком огромном количестве, как сейчас, планета Земля носить и кормить не способна! Их должно остаться гораздо меньше. Может быть, ровно столько, сколько поместится в музеях и зоопарках. В целом же человеческая жизнь обязана стать целесообразной. И только Технолорд сможет рассчитать каждому человеку смысл жизни на каждый её период, так чтобы не лишить его ни свободы, ни честности, но, напротив, предоставить личности максимум возможностей для самореализации.
***
Примечания:
[1] Вера в необходимость технического (техногенного) супербога на Земле никак не противоречит вере в Свободу и Честность как концептуальные онэтмантические божества. Технический Бог будет вполне осязаем в изъявлении своей воли, тогда как Свобода и Честность — боги духовные, символические... Почитая их как богов (душевных богов, сущих в душе и для* души, спасающих душу), онэтмантисты осознают себя двоебожниками. Такая вот мондиалема (онэтмантическое убеждение в двоебожии)... Да, Честность раскрывается через Свободу, а Свобода раскрывается через Честность, но это два автономных концепта, и вера в них есть вера политэистическая. Потому что где два бога, там могут стать и три, и семь... Политэизм, право, более* подходит душе человека. У тех же православных главных богов фактически два: Троица и Богородица. То же и у католиков. Николай Бердяев предложил веровать также в Свободу (понимаемую как Воля?), — вот уже третий бог. Кто-то (Владимир Соловьёв?) предлагал верить в Софию... Но это всё этическая и эстэтическая символика, а материальный бог быть должен один. Так говорит онэтмантическая философия цивилизации. (05.09.12)
[2] Не каждый способен вынести бремя выбора. В этом смысле человек заслуживает снисхождения. Имеется в виду человек как определённый биологический вид, вид обезьяны. Всякий вид является результатом генэтической эволюции, эволюция же, очевидно, не очень-то стремилась развить в индивидуальном человеке чувства метафизической ответственности и экзистэнциальной добросовестности. Не крепко обременяла себя этим и человеческая культура, которой всегда проще было продиктовать человеку, что' он делать обязан и чем заниматься ему категорически запрещено. Даже когда таких пунктов становится слишком уж много, лучшее, что' культура берёт на себя, это внушение человеческой обезьяне тотального чувства вины. Опираясь на инстинктивный страх смерти, культура стращает индивида посмертным судом. А в худшем случае она просто отбивает у этой зашуганной обезьяны желание что-либо самостоятельно предпринимать... Божественная власть — это не столько страшная власть, сколько власть непонятная, непостижимая. Сегодняшняя наглость человека (или то, что религиозники называют гордыней) — это естественная наглость якобы высшего из возможных существ. Никакие сказки о супербоге не способны заставить человека реально увериться в том, что он не высшее существо, пока он фактически является хозяином на земле. Вера в Бога — один из характерных человеческих мифов! Какие бы заученные молитвы ни произносила человеческая обезьяна — внутренне, пускай и не признаваясь себе самой, она всё равно ясно чувствует отсутствие бога в небесах над собою. Она трепещет перед конкретным социумом, а вовсе не перед религиозной абстракцией. Она преклоняется перед судьбой, то есть перед жребием, случайностью, а вовсе не пред супербогом, с его «святым провидением»; преклоняется перед неотвратимостью «рока», а не пред фантастическим «Господним промыслом»; и никакие иконы не в силах повергнуть это безверие и эту гордыню. Бог — это пока ещё не воплощённый проект. Лишь когда Бог возникнет реально и поставит человека перед фактом своего существования на этой Земле, когда наивная вера будет уже не нужна, но придёт жестокое осознание собственной подвластности человека принципиально более высокому, более разумному существу, — тогда человеческая обезьяна действительно смирится со своим промежуточным (а не божественным) положением в мире. Нынешний же человек как вид непозволительно развращён своей неумеренной властью «царя природы»; сегодняшний человек аморален и в этой аморальности цинично лицемерен, и поставить его в рамки морали способно лишь возникновение Технолорда. Это не значит, что Технолорд увязнет по уши в человеческих дрязгах и будет шпионить за каждым шагом каждого человека; нет, у Технолорда будут более важные функции. Но достаточно будет и его влияния на людей как на массу. Даже пастух не пасёт каждую овцу в отдельности, и к тому же пастуху помогают овчарки. Так и Технолорд будет действовать через овчарок, то есть через машины, но этого будет довольно для обуздании гордыни человеческой обезьяны. И то, что некоторые из людей будут, конешно, пытаться бороться против Технолордовой власти, уже ничего не изменит. Человеку нужен Бог, и человек получит его. (08.09.12)
***

?

Log in