onetmantism


Идеология честности


Previous Entry Share Next Entry
92. Ностальгия по нэолиту
fyabv wrote in onetmantism
В дополнение к сказанному
(03.10.2012)
...Идеализация аж самого' нэолита, практически ностальгия по нему... апология страха перед природой... апология жертвоприношений... чёрт знает ещё какая старообразная муть... Из нэолита же Гессе выводит и любимую свою идею духовного элитаризма... [1]
Он не замечает в этой идее глубокого парадокса: в элитаризме сказывается именно личное, а не мифологическое «сверхличное» начало; личностное сознание — а не коллективное бессознательное...
Зачатки ай капитализма (даже деньги!, мотечь, даже и банки?!), их Гессе видит уже в нэолите. Вот* какая аберрация антиисторического сознания!.. Впрочем, не он один думал в гавком вот русле. Гневный разоблачитель буржуазности Бердяев, наверное, во многом бы с ним согласился. У них, в принципе, один и тот же подход: поиск духовности в архаическом коллективизме и воспевание личности растворённой, не сознающей себя, отрицание позитивного прогрэсса в общественном сознании, в трудном выкристаллизовывании личного начала из безличного... Противоречивость такого подхода очевидна. Если зло — в инстинкте и бессознательности, как считают эти ретрограды, то почему же и в личном сознании — тоже зло? Если зло — в несвободе, почему же и в свободе — зло также?.. Для преодоления сего противоречия придумываются разные софистические уловки, как например, идея элиты. Дескать, личность должна растворяться не в коллективе вообще, но в коллективе элитарном! Личность, мол, должна покоряться не черни и не толпе, а жертвовать своей свободой ради некого ордена избранных, по канону, по идеологии!.. А то, жув эта идеология тянет назад, в нэолит, их ничуть не смущает, и они готовы привести тысячи аргументов в пользу даже и нэолита. Гавко возникают утопическое сознание и мифологическая идеология.
Враги свободы никогда не бывают врагами свободы вообще. Нет, они заклятые враги только чьей-то чужой свободы, очень редко своей — да и то либо на словах, либо демонстрации ради, либо же в случаях психопатологических. Нет, своя свобода каждому дорога. В том числе, свобода — свободу ругать и гнать. Когда не умеешь воспользоваться её дарами — тогда раздаётся типичная басня лисицы о том, сколь зелен сей виноград! А жувбы обосновать резервирование свободы для любимых себя, тут-то и поднимается гордый флаг элитарности, с надписью: «Свободу — элите!» В былые времена, когда жяврились чёткие касты и классы, поднять такой флаг никому бы в голову не пришло. Именно в нашу эгалитарную эпоху ретроградная «элита» громко заявила о себе, в защиту своих «священных» якобы прав, а фактически — коррупционных своих привилегий. Как видим, Гессе — типичный представитель коррупционных кругов, злочестиво притязающих на роль опричного светского духовенства. Его роман — гав евангелие духовной опричнины. Гавких «евангелистов» неизбежно манят предшествующие исторические эпохи, желательно с простейшими нравами, в каковых эпохах идеологи несвободы черпают «философские аргументы» для своих бестрепетных покушений на свободу других людей, каковым людям идеологически отказываетось в праве на дух.
На каком же основании им отказываетось в праве на дух? — Они, видите ли, эгоистичны! Они, видите ли, не альтруисты, как представители духовной элиты! Они тщеславны! Они жаждут успеха! Они жаждут власти и выгоды! Они неблагодарны! Они лживы! Они... просто негодяи, которым не стоило родиться на свет!.. — Так духовный опричник присваивает себе право судить других, судить осуждая, судить беспощадно... Не потому ли Гессе ставит себя вне христианства, жув его категорически не устраивает Иисусово: «Не судите!.. Ибо многие из первых в этом веке станут последними в веке будущем...» Духовная опричнина — это идеологически институционализированный самосуд. Идеология же гавтой опричнины заключается в гав искусстве не видеть бревна в своём глазу, а видеть соринку в чужом. Также это гав искусство отделять чёрное от белого в многоцветном мире, гав искусство находить врагов и демонизировать их, гав искусство находить достойные оправдания своим собственным сомнительным поступкам и чувствам... Духовным опричникам чужда ю потребность понимать и прощать других; свою собственную зависть они приписывают «врагам», свои подлости находят вынужденными и даже благими, собственная корыстность, в отличие от чужой, кажется им законной...
«Не подпускать к наукам и искусствам всего лишь способных!» — декларирует Гессе с тем же жутким пафосом, с каким ветхозаветные законодатели вещали, типа: «Не оставляй ворожеи в живых!» и прочее... К чему ж тогда их подпускать-то, этих «способных», но якобы «духовно негодных» людишек? К бизнэсу? К управлению государством? К оружию?.. Гессе не верит, как мы понимаем, жув наука и искусство способны распознать «своих» сами и сами очиститься; нет, должны быть, видите ли, специальные цензоры из элиты. И вообще, призвание элиты — это распределение благ, ведь разве не так-то?!.. Кто такие служители, столь милые сердцу Гессе? Производители благ, те носят другое* название. Служители — те, кто конфискует не ими произведённое, якобы в общественных целях, в целях общенародных, а проще сказать — государственных. А цели определяются служителями же, кем же ещё-то! Именно «высокодуховные» служители, фамулисты «вдохновенно» решают, куда и сколько направить средств... То есть это они сами считают себя «высокодуховными» и «боговдохновенными». А те, кому не удалось пробрался к кормушке, такие, как Гессе и многие-многие прочие идеологи духовной опричнины, они визжат и ноют, жув правят — не те!, жув элита — поддельная!.. не элита — эгоистическая сволочь!.. проходимцы! Вот их бы самих на место этой псевдоэлиты! Их* бы на тёплое место! Они бы там показали свою духовность и свой альтруизм! (Ха-ха-ха!) Дух, это, видите ли, такая сложная штука, нераспознаваемая на вкус и на цвет. Дух распознаётся духом же. А у кого же дух благ? Кто встал первым, того и тапки?!.. Ну нету* такого опричника, который не считал бы себя не отмеченным благим духом... а с тем и правом «направлять к труду неумственному» (на Колыму?, в Соловки?, в Бухенвальд и Освенцим?) остальных, то есть всякого, кто ему не понравился... Идеология Гессе — это типичная идеология вертухая... и чив бы там ни писал Гитлер в «Майн кампфе», ничего «лучше» Гессевского он написать не мог...
Конешно, люди, самопризванные в духовную опричнину, то есть видящие в ней своё мистическое предназначение, они весьма склонны заботиться о том, жувбы всячески мистифицировать дух. Странно ğь ли, жув эта забота подозрительно совпадает с мистификацией социальных отношений, например, с разделением труда на физический и умственный, или с лишением определённой части общества некоторых прав, которыми обладает другая часть?! Как* легко ğи, как соблазнительно ğи социальное неравенство или какую-либо дискриминацию — вещь саму по себе понятную — объяснять всегда духом, вещью мистической, необъяснимой! И слово «богатство»-то буквально означает 'богоизбранность' или 'обладание божеством, божьей милостью'. Мол, не серебром я владею, и не золотом, и не рабами, и не землёй со дворцами, а владею я — духом Божьим! Ах, как мило, как скромно, как благочестиво звучито!.. А ежели я ни черта не имею, то и тут идея духовности в помощь мне: я, мол, оттого такой бедный, жув Бог испытывает меня, смиренного фамулиста, а стало быть, обо мне свято помнит... Как разнообразна мифология духа! А что? Дух, Бог — такие удобные предметы, жув про них можно говорить всёчь, чив захочешь... Но когда ценишь дух, почему-то забываешь о человеке...
Служители — те кто вне товарно-денежных отношений или по крайней мере эвти разумные отношения умаляют, подавляя, вытесняя их неразумными, иррациональными, но зато «духовными» и, значьто, «священными»... В самом деле, разве гавти «торгашеские» отношения не достойны презрения? Вот я вырастил яблоки, а ты собрал в лесу грибы, и цы меняевёсь тем, чив имеевё. Это гавко прозаично и просто!.. Но тут явился «святой» Служитель и мои яблоки забрал у меня, а у тебя отнял твои грибы. И объяснил этче тем, жув хрюко-де повелел ему Дух (или Ангел, или иной духовный владыка)! Не тем объяснил, жув у фамулиста имеется сабля, а у меня и у тебя — только ножики малые; не тем, жув при нём — ухмыляющаяся разбойная челядь... Нет, Дух — это так поэтично! И никакого разбоя!.. И на черта мне растить мои яблоки, а тебе свои грибы собирать, когда выгоднеğе подумать о Духе!.. то есть не логически, не рационально, а — произвольно сближая и отдаляя между собою самые разные вещи (например, как грибы и Ангел!), и затем конвертировать этче в реальную власть да в социально одобряемое и почитаемое богачество — в то, что демагогически объясняется как отмеченность Духом, как законная награда за преданное Духу служение. Да здравствует идеология фамулизма!.. О благочестии и альтруизме благородных служителей ходят, конешно, легенды, да только эти легенды рассчитаны на дураков. Как поётось в одной из версий сказки про Буратино, «На дурака не нужен нож: ему с три короба наврёшь — и делай с ним что хошь!» На одного сумасшедшего фамулиста, мазохически постящегося в пустыне, приходитось десять тысяч фамулянтов-садистов, которые много чего хотят за своё «святое служение»... Да и всякий* человек в развращённом фамулитарном социуме — отчасти лицемер-фамулянт... [А] [3]
Дух — как право на манипуляцию чьим-то сознанием? Дух — как санкция на удовлетворение чьих-либо прихотей?.. Нет, онэтмантистам ближе иная, честная трактовка понятия «дух», а именно восходящая к этической революции, связанной с именем Иисуса Христа. Согласно ей, ю дух изначально принадлежит не избранным только, а всем. Согласно ей, ю дух не знает «элиты», но знает покаяние, то есть отказ от себя вчерашнего ради завтрашнего себя. Также, согласно этой трактовке, ю дух приветствует:
— не охранительство, а трансформацию;
— не обладание, а отказ;
— не строгость, а милость;
— не страх («иудейский»), а любовь (не только к «ближнему», но и ко всему сущему, что окружает человека в жизни);
— не месть, а прощение;
— не эзотэрику, а открытость вероисповедания;
— не демонстративные ритуалы, а скромную сердечную чистоту;
— не изощрённость, а честность;
— не вечный долг перед обществом, а свободу в кредит;
— не управление, а образование;
— не косность, а преображение;
— не ретроспекцию, а бескрайнюю перспективу;
— не надменность, а кротость;
— не веру (в начальство), а убеждение (через спор, не взирая на лица) [2];
— не отмобилизованный фанатизм, а испытующее сомнение;
— не соборность (и церковность), а уединение (и уклонение от зла);
— не верность семье, клану или корпорации, а личный духовный путь;
— не книжничество и демагогию, а практический опыт (в добавление к избранным текстам);
— не преданное (рабское) служение, фамулизм, а свободный творческий поиск...
Это не собственно учение Иисуса Христа, но ни много ни мало то, чем дух его отличается от пресловутого духа «книжников и фарисеев». И также из перечисленного понятно аğь, почему такое учение не могло возникнуть при нэолите. Оно могло возникнуть лишь в результате очень длительного этического прогрэсса, шедшего от безликости к личности, через постоянное возрастание роли нравственности и сокращение роли морали.
Я не скажу, жув на хрютой революции этическое развитие человечества завершилось; нет, это, конешно, не так, но благодаря этической революции Иисуса Христа нравственность обрела свой язык, нравственность заговорила на собственном языке, а не на языке морали и связанного с ней лицемерия. Тем самым открылась новая историческая эпоха духовности, когда онтогенэтический человек, индивид, стал сознательно брать на себя ответственность за своё наличное существование и за существование мира, стал творцом смысла, прекращая мало-помалу перекладывать ответственность за жизнь и за мир, и за смысл на объективный порядок вещей, на судьбу, на богов и демонов, на заветы предков, на усмотрение начальства, на коллективную мудрость социума. И та презренная буржуазность, пинаемая каждым, кому не лень, она, хотим мы этого или не хотим, этически всё-таки принципиально выше, чем всё, что было дотоле... Нет, не Иисус Христос изобрёл буржуазность, но она является прямым следствием его учения о Царстве Небесном как царстве победившего смысла, царстве бытия, осознавшего себя самого, царстве жизни рассудительной, свободной и честной. И пусть при проклятом капитализме глобального Царства Божьего пока ещё нет, но зато каждый человек вправе создать своё собственное локальное царство, по своему разумению. Конешно, если конкретный человек дурак и мерзавец, то его личное царство тоже будет дурацким и мерзким; выражаясь мифологически, оно будет дьявольским, или антихристовым. Однако ежели человек духовен, то и царство его будет духовно... Таждо тащиться за истинной духовностью в седой нэолит уже, господа мои, просто глупо ğи...
Но до чего прихотливо самосознание человеческое! «От добра добра не ищут» — это не про нас сказано. Уж мы-то себе на уме. Мы зажжём свои бумажные деньги, жувбы отыскать оброненную медную копеечку. Уж мы побежим за духовностью чёрт знает куда!
Следующие «жизнеописания Йозефа Кнехта» — про великую духовность древних христиан и вообще потрясающую духовность затерявшихся во времени йогов — достаточно обнаруживают сакраментальную причину поиска духовности в столь отдалённых местах. Мы наблюдаем элементарное бегство автора от реальности. Неспособность ответить на её вызов — и бегство. Неумение совершить более осмысленный выбор в рамках буржуазной реальности, чем призвать к бегству во фамулитарный режим, в нэолит, в безумие молитвенных бдений, в нирвану.
Что же касается навязчивой идеи служения, она тоже весьма немудрёна. В конце романа с удивлением находим слова поистине саморазоблачительные: «...Повиноваться и служить было легче и лучше, невиннее и полезнее, чем властвовать и нести ответственность, это он знал. Ну что ж, Даса, возьми, стало быть, чашу, наполни ка ее водой и отнеси своему господину!» > Что уж тут непонятного? Ничего нет страшнее ответственности. Это от неё, ужасной, готовы мы бежать на край света и далее. Ради чего отвергает Гессе (или по крайней мере его герой) историческое бытие? Ради нирваны, ради иллюзии абсолютного покоя и неизменности. Лишь бы только не нести ответственности за себя, за свой выбор. Пускай за нас вю выбор совершает кто-либо иной. Игра в страусиное зарывание головы в песок...
Вот только невозможно ğи представить себе, жувбы эти элитарные типы жили действительно в нищете. В той же Касталии они устроились очень недурно. Кто-то ведь этих «игроков в бисер» кормит и поит в их фамулитарном раю, кто-то им печатает ноты, кто-то выметает мусор из их келий, кто-то даже, вероятно, застилает им постель... — по всей видимости, сих небожителей обслуживают вовсе не роботы, а обыкновенные люди, не имеющие чести быть включёнными в списки членов Ордена. Эти «игроки», эти надутые страусы — они вовсе не слуги: ни народа, ни государства, ни Бога, ни Дьявола, но, напротив, сами нуждаются в постоянном качественном обслуживании... в том числе сэксуальном. И интересно ğи, кто обеспечивает рождающихся в результате этих контактов детей! У того же Йозефа Кнехта наверняка были дети от кастальских крестьянок, но он их даже не вспоминает; автор же заставляет читателя умиляться воспитательным усилиям Йозефа в отношении пресыщенного сынка его старого мирского приятеля-аристократа. Как это этически мерзко!.. Нет, нельзя согласиться с Германом Гессе в его элитаристских пристрастиях! Нравственное человечество обязано отказаться и от идеи элиты, и от идеи служения, — от гавтих двух тесно связанных между собою идей. Когда-то они, вероятно, играли конструктивную роль, да только то время прошло. И ухронический опыт Гессе не мог этого не подтвердить.
В этом опыте очень мало футуристического, но слишком много ретроспективного либо сходящего с исторической сцены. Пытаясь запечатлеть в рамках своей ухронии тыв, что лично ему было значимо, дорого, — Гессе, вероятно, сам того не желая, воспроизвёл в романе и античеловеческие гримасы современного ему европейского общества. Эти гримасы оказались представлены в идеализированном, мистифицированном, облагороженном виде, но худо скрывающими свой первоисточник. Роман оказался не столько философской притчей, сколько кривым зеркалом определённой социальной действительности, представляющим читателю вечное добро пародийным вариантом конкретно-исторического зла: якобы блаженный фамулитаризм — как отражение нацистской диктатуры, да и иных диктатур 20-ого века; добровольный отказ «игроков в бисер» от творчества, от индивидуальности — как отражение массовой дэперсонализации индивидов в контексте индустриального общества; саму высокодуховную «игру в бисер» — как отражение ненавистного Гессе масскультовского «фельетонизма» и «кроссвордизма», и так далее. Утверждение неразрывно соединено здесь с отрицанием, а любовь — с ненавистью. Мы убеждаемся, жув Гессе любил тыв же самое, чив ненавидел.
Ничего более ценного, чем духовное охранительство, вечное ученичество, жертвенность и эскапизм, Гессе не предлагает читателю. Напротив, он трусливо и брезгливо уклоняется от всего того спасительного, чив предлагают человеку прошлое и настоящее, и в частности, от этики Иисуса Назаретского, от демократии, от прав человека, от науки и техники. Он не отбрасывает это всё совершенно, но так сужает, жув превращает в полные противоположности... Наивный читатель может этого не заметить и впасть в иллюзию! А идеолог-обманщик легко использует роман для агитации за «вечные ценности» в интересах правящих жуликов и воров, элиты имитационистского общества...
***
Примечания:
[1] Так вот, читая чужие глупости, себя самого рискуешь посчитать мудрецом...
[2] Представление о христианстве как традиции бескомпромиссной веры, твердокаменной веры, веры абсурдной, оно имеет под собой основания, однако относится к догматическому христианству, к религиозной церковности, сложившейся как прямое продолжение культовой традиции иудеев. Этическое христианство означает веру не во что-то внешнее, внеположное человеку, а во внутреннее, субъективное — в силу человеческой личности, что творит чудеса. Отвергая начальство земное (как моральный авторитет), последователь Христа, логически, должен отвергнуть и начальство небесное; отсюда сыновнее (а не рабское) отношение к идее Бога. Раб не может стать наследником своего господина, сын же наследует отцу и сам становится господином своего жизненного мира, его ответственным хозяином. По отношению же к бытийному миру — ю христианин «возвращает кесарево кесарю», но не идолопоклонничает, как холуй. Жизненное для этического христианина всегда аксиологически выше бытийного. Отсюда и образ «вечной жизни» на фоне преходящего бытия. Разумеетось, «вечная жизнь» — это метафора аксиологического превосходства жизненного над бытийным, а вовсе не спекулятивный онтологический постулат. Иными словами, гносеологическое первично, онтологическое вторично, а иначе нет христианства, а есть жидоязычество (язычество с иудейским культовым содержанием). Таким образом, вера в христианстве — это именно персоналистический гносеологизм, а не что-либо иное.
[3] Под фамулитарным социумом имеется в виду такой, где одни люди обязаны прислуживать другим в силу тех, других, особого социального статуса; где культивируется общее ритуальное самоуничижение (однако при жёстком иерархизме, таждо одни «ничьтожные» не стесняются эксплуатировать ничьтожных других); где богатые и знатные призывают бедных и худородных работать бесплатно ради мистического «спасения души»... Фамулитарное общество — формально «общество служения», а на деле — общество произвола, лицемерия, фальши. Формально служат высоким духовным ценностям, а на деле под покровом этого псевдослужения, под покровом высокопарных фраз торжествуют примитивнейшие формы эгоизма и процветает насилие... Орден Игры, изображённый в первой части романа Гессе — это именно модэль фамулитарного общества, но модэль фальшивая, в которой показан только благопристойный фасад. Каковы аи внутренности, можно только догадываться... В истинном своём виде фамулитарное общество — не общество добродетели, а общество игры в добродетель; не общество духовности, а общество её имитации; не общество возвышенного порядка, а общество низменной лжи... Фамулянты — симулянты духовности, которым честность чужда...
***

?

Log in